Интеллектуально-художественный журнал 'Дикое поле. Донецкий проект' ДОНЕЦКИЙ ПРОЕКТ Не Украина и не Русь -
Боюсь, Донбасс, тебя - боюсь...

ИНТЕЛЛЕКТУАЛЬНО-ХУДОЖЕСТВЕННЫЙ ЖУРНАЛ "ДИКОЕ ПОЛЕ. ДОНЕЦКИЙ ПРОЕКТ"

Поле духовных поисков и находок. Стихи и проза. Критика и метакритика. Обзоры и погружения. Рефлексии и медитации. Хроника. Архив. Галерея. Интер-контакты. Поэтическая рулетка. Приколы. Письма. Комментарии. Дневник филолога.

Сегодня суббота, 20 января, 2018 год

Жизнь прожить - не поле перейти
Главная | Добавить в избранное | Сделать стартовой | Статистика журнала

ПОЛЕ
Выпуски журнала
Литературный каталог
Заметки современника
Референдум
Библиотека
Поле

ПОИСКИ
Быстрый поиск

Расширенный поиск
Структура
Авторы
Герои
География
Поиски

НАХОДКИ
Авторы проекта
Кто рядом
Афиша
РЕКЛАМА


Яндекс цитирования



   
«ДИКОЕ ПОЛЕ» № 2, 2002 - ПОЛЕВЫЕ СТРУКТУРЫ

Пахарева Татьяна
Украина
КИЕВ

«Читатель и друг» в современной русской поэзии



    «Читатель и друг» - формула, конечно, неточная, но емкая: в связи с ней хочется говорить, прежде всего, об изменении соотношения между самими основными ее компонентами в течение минувшего ХХ столетия. Представляется, что, в отличие от «серебряного» века, сейчас понятие «читатель» в творчестве некоторых современных поэтов становится все более условным. Весьма симптоматично обращение С.Гандлевского к читателю – «мой призрачный читатель» («В начале декабря…»). Еще более выразительный пример – один из диалогов Бродского с П.Вайлем, зафиксированный Л.Лосевым: «У Вайля Иосиф спросил, помнит ли он слова, которыми начинается «История села Горюхина», и, веселясь, процитировал: «Если Бог пошлет мне читателей…». Ясно, что это веселье Бродского связано не с очевидностью наличия читателей у Пушкина, а скорее с неожиданным сходством выраженного у Пушкина мягко ироничного отношения к читателю и к собственной «миссии» художника – и позиции современного поэта, так же не склонного обольщаться мыслями о влиятельности поэтического слова.
    С другой стороны, понятие «друг» перестает быть семантическим «довеском» к «читателю» в вышеозначенной формуле и начинает играть все более самостоятельную и заметную роль в формировании представлений об адресате современной поэзии. Иными словами, происходит перемена «отношений подчинения» в интересующей нас формуле: вместо «читатель как друг» все более заметно проявляет себя «друг как читатель». А это, в свою очередь, существенно меняет пафос поэзии, избавляя как поэта, так и его читателя-друга от бремени чрезмерной и не всегда посильной ответственности за то, как его «слово отзовется». Попытаемся проследить эту тенденцию в стихах трех современных поэтов «первой величины» - С.Гандлевского, Т.Кибирова и Л.Лосева, - в творчестве которых она представлена достаточно ярко.
    Уже простое сопоставление интонации двух текстов, где формула «читатель и друг» употреблена дословно, дает обильную пищу для размышлений. А.Блок:

Так жили поэты. Читатель и друг!
Ты думаешь, может быть, - хуже
Твоих ежедневных бессильных потуг,
Твоей обывательской лужи?

Нет, милый читатель, мой критик слепой!
По крайности, есть у поэта
И косы, и тучки, и век золотой,
Тебе ж недоступно все это!..

    Это объяснение с читателем «по существу», объяснение онтологическое. И в обличительных интонациях поэта открывается его более чем серьезное отношение к читателю, иначе зачем было бы поэту метать бисер перед довольным «собой и женой» обывателем? Совершенно по-другому звучит «Онтологическое» Т.Кибирова:

С холодным вниманьем посмотришь вокруг –
Какая параша, читатель и друг!
Когда же посмотришь с вниманьем горячим,
Увидишь все это немного иначе.

    «Читатель» здесь – это именно друг-интеллектуал, который и лермонтовско-блоковскую реминисценцию, и остроумие автора оценит как свой, а не-своих сюда и не звали: текст защищен подтекстом-интертекстом. Иными словами, «читатель и друг» здесь не столько прямое обращение, сколько «пароль».
    О динамике отношений между поэтом и читателем в течение ХIX-XX в.в. в интересующем нас ключе пишет С.Гандлевский в «Выбранных местах из переписки с П.Вайлем». Позволим себе пространную цитату из этого текста:

    «Поэты «золотого» века в жизни прежде всего были мужами… Литературные занятия подавались любопытствующим как частное дело, причуда, плод праздности. <…> Как отзовется слово, предугадать не дано, хвалу и клевету принимать следует равнодушно, писать для себя – печатать для денег. Все это вместе взятое – не что иное, как манифест независимости. Позже эту симпатичную и целомудренную приватность изрядно потеснила идея общественного служения, обязанности быть гражданином. Поэзия становилась ответственным громоздким делом.
    Двадцатый век – «серебряный» - увлекся поэтом-дервишем, поэтом пророчествующим, блаженным и бесноватым одновременно. <…> А раз поэт не повеса, не губернатор, не помещик, словом – не дилетант, а жрец, - он просто обязан быть в эпицентре общественного внимания. Он вещает – общество внимает. Завышенная самооценка, рост общественного внимания привели исподволь к закабалению поэта, чему поэт и не противился: сознание собственной значимости лестно. <…> Поэтому отлучение от общества воспринималось как трагедия и ущерб. <…>
    >Бродский считал, что он преемник «серебряного» века. Насколько это верно для его стихов, я судить не берусь, но вел он себя в культуре прямо противоположным образом. Он запретил себе даже думать о «читателе, советчике, враче». Ему было дорого его принципиальное и абсолютное отщепенство. <…> Он вернул образу русского поэта утраченную им в начале века независимость».

    Канон поэтического поведения «золотого» века предполагает не только эту независимость от общества в целом, но и ряд конкретных ее проявлений, в том числе и в отношениях с читателем. И здесь к наблюдениям С.Гандлевского можно кое-что прибавить, ведя речь уже не только (и, может быть, не столько) о Бродском. В целом ряде текстов самого Гандлевского, Лосева, Кибирова образ читателя и модель отношений с ним строятся по образцу пушкинской модели. В этом смысле Пушкин и впрямь ушел, «минуя внуков», к «правнукам», точнее, его наследство распределилось между теми и другими: поэты некрасовской выучки усвоили урок быть «любезными народу», «серебряный» век предпочел расслышать «Пророка», а поэт эпохи «развитого постмодернизма» заново подхватил идею о «глуповатости» поэзии и тон дружески-ироничного обращения с читателем в духе «Евгения Онегина» или «Графа Нулина» («любезный мой читатель»).

    Это не что иное, как пафос приватности, «домашности», после ухода Пушкина почти не допускавшийся в «большую» литературу, вытесненный оттуда на периферийное пространство «поэтической кухни» - в разряд «шуточных стихотворений, не включенных в основные сборники» поэтов. Тенденция к возвращению этого пафоса в современной поэзии никак не может быть признана доминирующей, но совершенно очевидно, что она вновь возникла здесь уже не на птичьих правах, а в качестве значимой составляющей поэтического мира современных авторов.
    Прежде всего, об этом свидетельствует настоящее возрождение такого подзабытого поэтического жанра, как дружеское послание. Дышащие в каждом слове именно дружеской приватностью многочисленные стихотворные послания Бродского, Кибирова, Лосева, Гандлевского звучат в унисон со «Здравствуй, Вульф, приятель мой!..», и тот же С.Гандлевский поэтический язык Лосева определяет как «язык дружеских врак&raqu o;. У Лосева же мы обнаружим не только «канонические» дружеские послания в стихах, но и еще бо лее «частную» их разновидность – стихотворные надписи на поздравительных открытках, составившие, например, абсолютно полноценный поэтический цикл «Поздравления друзьям на 2000 год». У Бродского же подобную жанровую разновидность послания представляют его блистательные стихотворные надписи на книгах, также равноправно вписывающиеся в основное собрание его стихов. Впрочем, как известно, «Надпись на книге» как самостоятельная форма лирического стихотворения встречалась уже и у Ахматовой, но о связи современного возврата к «приватности» в поэзии не только с пушкинской традицией, но и с акмеистической, необходимо будет сказать отдельно.
    Еще одна бросающаяся в глаза примета пушкинской «приватности» в стихах современных поэтов – это непринужденность упоминания и обыгрывания в них имен друзей и недругов, литературных союзников и противников, легкость и естественность перенесения в поэзию повседневности, с ее реальными действующими лицами и событиями. Как из пушкинских стихов любой школьник, не обращаясь к разысканиям биографов, уяснит, что с Чаадаевым, Вяземским или Дельвигом Пушкин дружил, «шишковистов» не жаловал, Булгарина презирал, а над Гнедичем хоть и подтрунивал, но уважал, - так же сейчас достаточно открыть любой сборник любого из упоминавшихся здесь современных поэтов, чтобы узнать о «ближнем круге» и повседневном времяпрепровождении каждого. «Вниманье дружное преклоним // Ко звону рюмок и стихов», - сказал Пушкин, и этот звон дружно раздался на кухнях Гандлевского – Лосева – Кибирова. И тоскующий в Михайловском Пушкин «проступает» сквозь героя тоскующего в Америке Лосева, и уж настолько «проступает», что в финале стихотворения и вовсе «материализуется» в цитату:

Живу в Америке от скуки
и притворяюсь не собой,
произношу дурные звуки –
то горловой, то носовой,
то языком их приминаю,
то за зубами затворю,
и сам того не понимаю,
чего студентам говорю.
А мог бы выглядеть достойно,
и разговорчив, и толков,
со мной коньяк по кличке «Дойна»
Глазков бы пил или Целков,
и, рюмочку приподнимая,
прищурив отрешенный глаз,
я бы мычал, припоминая,
как это было в прошлый раз –
как в час удалой поздней встречи
за водкой мчались на вокзал.
Иных уж нет, а я далече
(как сзади кто-то там сказал).

    И тут время вспомнить об известной формуле Баратынского насчет «друга в поколенье» и «читателя в потомстве». В пушкинской лирике образы «друзей в поколенье» явно преобладают над абстрактно-игровым образом «любезного читателя», а далеким подлинным читателем «в потомстве» выступает собрат-«пиит» (в «Памятнике»). Аналогичную картину можно обнаружить и у поэтов эпохи постмодерна. Обольщений насчет будущего идеального читателя, «юноши веселого // В грядущем» у них нет:

…Здравствуй, племя,
младое, незнакомое. Не дай
мне Бог увидеть твой могучий
возраст…

    - пушкинскими же словами формулирует Л.Лосев. «Читатель и друг» современного поэта – это зачастую именно буквально-биографически подразумеваемый друг – П.Вайль, Б.Кенжеев, В.Курицын. И он же – собрат по перу, а часто и критик. Опять же, со времен Пушкина отношения поэта и критика не были столь прямо обыгрываемы в стихах. Стихи как пространство диалога поэта и критика (доброжелательного или остро полемического – даже не суть важно) стали вновь достоянием современной поэзии. Пушкин, иронически вздыхающий над «невозможностью» попасть в «невский альманах», вполне предвосхищает, например, Т.Кибирова, с притворным ужасом чурающегося молодых «хищников» из «Нового литературного обозрения»:

Нет, ты только погляди,
как они куражатся!
Лучше нам их обойти,
Эту молодежь!

Отынтерпретируют –
мало не покажется!
Так деконструируют –
костей не соберешь!

    Это означает, что сейчас поэзия стремится в такой же степени десакрализоваться, как это было при Пушкине, так что можно и по адресу критика «стишками свистнуть», и с «книгопродавцем» побеседовать прямо тут же, в стихах, и «Славе» Курицыну попенять за то, что он «дразнится» в «Литобозе», и над В.Беловым позубоскалить.
    И, что характерно, именно Пушкин принят в современном поэтическом братстве безоговорочно и по-свойски – начиная от лихо прогулявшегося с ним Синявского и заканчивая лихо опрокидывающим за него рюмашку Кибировым:

                                                                  К.Гадаеву
Пастернак наделен вечным детством.
Вечным отрочеством – Маяковский.
Вечной Женственностью – Блок и Белый.

А мужчина-то только один –
Александр Сергеевич Пушкин.

Это тост, Константин!
Где же кружка?

    Объясняется эта трогательная приверженность пушкинскому типу поэтического поведения и по отношению к читателю, и по отношению к критику, как представляется, именно упомянутой выше десакрализованностью поэзии. Так что Муза того же Кибирова неслучайно предстает такой же непоседливой «резвушкой», как в пушкинском «Домике в Коломне», и поэт – намеренно, конечно, но в то же время и абсолютно естественно для себя – с пушкинской фамильярностью уговаривает ее «остепениться». У Пушкина:

Усядься, муза: ручки в рукава,
Под лавку ножки! Не вертись, резвушка!

    У Кибирова:

Ах, Муза, Музочка! Как будто первый год,
дурилка, замужем. Пора бы стать умнее.

    Это, в свою очередь, означает, что поэт в России – уже не «больше, чем поэт». Но и не меньше. Он наконец-то начал вновь меряться воистину золотой мерой самого себя, естественной и безответственной, как свойственно «ветру, и орлу, и сердцу девы».
    Однако, как уже было сказано, на пути возврата современной поэзии к пушкинской «приватности» есть еще один ориентир – акмеизм. Конечно, здесь речь идет о явлении переходном, наделенном как чертами, свойственными всей эпохе господства символизма (нельзя все же сбрасывать со счетов «родовое символическое лоно», так и новыми, вписывающими акмеизм в современный контекст. При этом сразу можно заметить, что в сознании современных поэтов акмеисты (Ахматова и Мандельштам, прежде всего) воспринимаются абсолютно иначе, чем символисты. Символизм явно подвергс я достаточно жесткой переоценке и «утилизации», так что «даже Эллис, волшебный, неведомый Эллис // Кобылинским плешивым предстал». Иронически живописуется «дионисийский восторг» не только в процитированной только что, безусловно, уже становящейся хрестоматийной, поэме Кибирова «Солнцедар». Тем же пафосом отмечены образы Вяч.Иванова и даже Блока в стихотворении Л.Лосева «ПБГ», да и в целом ряде других текстов современных поэтов, явно отторгающих нарочитость символистской позы поэта-«теурга». И ни малейшей тени иронии не найти в творчестве тех же поэтов по адресу Ахматовой или Мандельштама.

Озябший, рассеянный, почти без просыпа
пивший, но протрезвевший, охватывай
взглядом пространство имени Осипа
Мандельштама и Анны Ахматовой.

    В очень большой степени пространство современной поэзии и является именно пространством «Мандельштама – Ахматовой». И это пространство не только созданной ими «семантической поэтики» (хотя очевидно, что почти все современные поэты, не пишущие в радикально авангардном ключе, говорят именно на мандельштамовском и – отчасти – ахматовском языке), но и пространство оценок и вкусов, заданных этими двумя поэтами. Сейчас полностью подтвердились давние прозрения Мандельштама: «Не идеи, а вкусы акмеистов оказались убийственны для символизма. Идеи оказались отчасти перенятыми у символистов… Но смотрите, какое случилось чудо: для тех, кто живет внутри русской поэзии, новая кровь потекла по ее жилам. Говорят, вера движет горы, а я скажу, в применении к поэзии: горами движет вкус». Критерии этого вкуса, задавшие во многом и перемену акцентов в общении поэта со своим читателем, обнаруживаются уже в первых документах акмеизма. Постулированная Гумилевым в «Наследии символизма и акмеизме» идея о «светлой иронии, не подрывающей корней нашей веры», предопределила изменение пафоса поэзии, ее отказ от «котурнов», от гиератической позиции поэта-пастыря. Разумеется, в творческом сознании самих акмеистов этот отказ последовательно не вызрел, но наметился. Так, в позиции самого Гумилева, например, парадоксально уживаются стремление воспитать читателя (в частности, характерно его стремление «фонарем познания осветить закоулки… темной читательской души») – и отвращение к позиции поэта-«пастыря» (здесь сошлемся на известный со слов Ахматовой разговор, когда Гумилев сказал ей: «Аня, отрави меня собственной рукой, если я начну пасти народы»). У того же Гумилева звучит и другая актуальная для формирования образа современного «читателя – друга – собрата» мысль: «…никакой поэт… не должен забывать, что он сам, по отношению к другим поэтам, только читатель». Конечно, символистами была прекрасно подготовлена почва для того, чтобы этот тезис был сформулирован – и в Гумилеве здесь чувствуется не столько предшественник современных поэтов, выступающих по отношению друг к другу в качестве читателей, сколько выученик символистов. И все же возможность помыслить поэта не только как самозабвенного пророка или избранного в кругу таких же избранных, но именно как просто читателя, уже несколько меняет призму, сквозь которую видится фигура поэта в ХХ веке. Акмеистический возврат к посюсторонней жизни, «спуск на землю», пафос отказа от ледяных вершин «прекрасной дамы теологии» - все это уже первые шаги к той десакрализации поэзии, которая и ведет к возрождению приватности, наблюдаемой в творчестве современных поэтов. Роскошь такой приватности акмеистам не была предоставлена самой эпохой, но и в знаменитой ахматовской формулировке о «соре», из которого «растут стихи», и в мандельштамовском гимне «хищному глазомеру простого столяра», и во многих других проявлениях акмеистической поэтической позиции уже произошел спуск с «котурнов» символизма и возврат к естественному человеческому масштабу восприятия мира. Именно этот масштаб и вернулся в современную поэзию, заставляя ее медленно эволюционировать от «одной великолепной цитаты» - к «одной великолепной» маргиналии.


    Цитаты:
    Пушкин А. Собр. соч.: В 10 т. – М., 1959-1962.
    Блок А. Собр. соч.: В 8 т. – М.-Л., 1960-1963.
    Гумилев Н. Соч.: В 3 т. – М., 1991.
    Мандельштам О. Соч.: В 2 т. – М., 1990.
    Ардов М. Легендарная Ордынка. Портреты: Воспоминания. – М., 2001.
    Гандлевский С. Порядок слов: стихи, повесть, пьеса, эссе. – Екатеринбург, 2000.
    Лосев Л. Собранное. Стихи. Проза. – Екатеринбург, 2000.
    Кибиров Т. Парафразис. Книга стихов. – СПб., 1997.
    Кибиров Т. Интимная лирика. Новые стихотворения. – СПб., 1998.
    Кибиров Т. Нотации. Книга новых стихотворений. – СПб., 1999.



КОММЕНТАРИИ
Если Вы добавили коментарий, но он не отобразился, то нажмите F5 (обновить станицу).

Поля, отмеченные * звёздочкой, необходимо заполнить!
Ваше имя*
Страна
Город*
mailto:
HTTP://
Ваш комментарий*

Осталось символов

  При полном или частичном использовании материалов ссылка на Интеллектуально-художественный журнал "Дикое поле. Донецкий проект" обязательна.

Copyright © 2005 - 2006 Дикое поле
Development © 2005 Programilla.com
  Украина Донецк 83096 пр-кт Матросова 25/12
Редакция журнала «Дикое поле»
8(062)385-49-87

Главный редактор Кораблев А.А.
Administration, Moderation Дегтярчук С.В.
Only for Administration