Интеллектуально-художественный журнал 'Дикое поле. Донецкий проект' ДОНЕЦКИЙ ПРОЕКТ Не Украина и не Русь -
Боюсь, Донбасс, тебя - боюсь...

ИНТЕЛЛЕКТУАЛЬНО-ХУДОЖЕСТВЕННЫЙ ЖУРНАЛ "ДИКОЕ ПОЛЕ. ДОНЕЦКИЙ ПРОЕКТ"

Поле духовных поисков и находок. Стихи и проза. Критика и метакритика. Обзоры и погружения. Рефлексии и медитации. Хроника. Архив. Галерея. Интер-контакты. Поэтическая рулетка. Приколы. Письма. Комментарии. Дневник филолога.

Сегодня понедельник, 22 октября, 2018 год

Жизнь прожить - не поле перейти
Главная | Добавить в избранное | Сделать стартовой | Статистика журнала

ПОЛЕ
Выпуски журнала
Литературный каталог
Заметки современника
Референдум
Библиотека
Поле

ПОИСКИ
Быстрый поиск

Расширенный поиск
Структура
Авторы
Герои
География
Поиски

НАХОДКИ
Авторы проекта
Кто рядом
Афиша
РЕКЛАМА


Яндекс цитирования



   
«ДИКОЕ ПОЛЕ» № 13, 2009 - ПОСОШОК

Верховский Вячеслав
Украина
ДОНЕЦК

Как я стал Купряжкиным Сергеем

Ах ты ж, — думаю, — такой!

Вместо эпиграфа



Убежден: мой рассказ из истории донецкого верлибра наделает шороху. Знаю: скандал обеспечен. И даже знаю твердо: буду бит. Но если не я, то никто. Никогда. Не узнает. А это обязывает…

 

Вы, наверно, слышали: Купряжкин. В семидесятые он объявился здесь, в Донецке. Прозаик, публицист и всё такое. Во, переводчик с разных языков! И эссеист. А что он к тому же и поэт, мы об этом как-то не догадывались.

Маэстро был, по сути, культуртрегером. А я — обыкновенным пацаном. И к богеме там, элите там какой, слава Богу… Здесь я, в общем, чист. И даже больше: я Купряжкина не знал! А, забыл, что он еще ж философ! И, товарищ очень энергичный, — учредитель выставок-мистерий. Речёвок, инсталляций, биенналий, что в Донецке было… Ну, в диковинку!

И вот Купряжкин, а зовут его Сергей, организовал такой у нас перформанс. Как миссионер, несущий поэтическое слово дикарям, придумал он обслуживать стихами. На дому. Такая акция. Под девизом: «Поэзия — в массы!» он читал свои бесплатные стихи. Но если где нальют, он не отказывался. Так он окультуривал дончан.

Я сказал: читал? Он не читал! Свои стихи он людям оглашал!

И вот однажды… Не знаю я, по чьей это наводке? Может, по наитию. Или самотеком, просто с улицы. Но так уж исторически сложилось, Купряжкин вышел на моих родителей. Чтобы, значит, тоже обслужить. И это круто изменило мою жизнь…

Посадил он маму с папой рядышком. Чтоб ему внимали благодарно. И, как фотограф, отошел полюбоваться: хорошо сидят? Сидели тихо. Присмирели, как притихшие две курочки. Они же люди не простые, а ершистые, не дадут себя так просто оболванить, а поди ж ты — как-то сразу повелись. Стали слушать, приоткрывши рот. И, между прочим, было отчего…

Он читал с надрывом, наступательно. Он кричал, себя он не берег. Он распалялся. Он стрелял слюной. Мама с папой пялились вовсю: услуга новая, стихами на дому. И к тому же он размахивал руками.

Мама даже испугалась поначалу: «Еще драки в нашем доме не хватало! — и: — А, может, он припадочный вообще?» Но нет! Это он нащупал вдохно- вение. И сдержать себя уже не мог. А, и в такт еще притоптывал ногой. Чтоб не ударить перед ним лицом, родители, казалось, не дышали. Только раз… Мама ерзала на стульчике, потом не выдержала. Затрясла рукой, как ученица:

— У меня вопрос! — и, как говорят у нас в Донецке: — Дико извиняюсь! А почему стихи у вас не в рифму?

Купряжкин так страдальчески поморщился:

— А вы что, не знаете всей правды?! — сокрушенно. — Рифмы кончились! В мире кончились рифмы!

Она смутилась: вот же угораздило! Чтоб с любопытством лезть в чужое горе?!

— Ну, тогда, конечно! Продолжайте! И, разумеется, уже не возникала.

А поэзия Купряжкина — новаторская. Причем настолько, что родителям, воспитанным на Пушкине… Они не понимали ни черта. Судите сами, Купряжкин из себя им выдавал: «Дважды два равно птица», «Как я спал с наречием люблю», «Клюква — дочь Силантия», поэма.

Ну, мои сидели, как прибитые. Да, такого им еще не доводилось! Я уже молчу про «Рыбу Клён». Но внимали, не мигая, все еще надеясь: Купряжкин выбредет на верную дорогу. И дождались!

— Про осень! — гаркнул он в лицо моим родителям.

Мама, вздрогнув, благодарно закивала. Мол, наконец, хоть что-то человеческое, а не эта «Рыба Клён», сойти с ума!

— Осень! — заунывно стал наверчивать. — Глаза по колено в листве…

Огретая пассажем про колено, мама дернулась, икнув на ровном месте. И, приложившись к папиному уху, громким шепотом:

— Он, кажется, не знает анатомии! На что папа мягко возразил:

— А поэтам это разрешается!

Так, с папиной подачи я узнал, что Купряжкин — всё-таки поэт!..

Проходит время, а Купряжкин не проходит. Он к нам не то что зачастил, но стал захаживать. К нему привыкли, как, скажем, привыкают к неизбежности. И при этом он же не молчал…

А стихи, что называется, диковинные. Но моя мама, не желая быть отсталой, Купряжкина оправдывала так: может, так оно и надо, в самом деле?! Чтобы было не понятно ни черта!

Казалось, что его стихи витали в воздухе, эта «Клюква…», эти «Дважды два…», оседали по углам. И если громко крикнуть-то осыплются…

Как-то раз он почитал нам из себя и вдруг, когда мы оказались тета-тет:

— Славуха! — так интимно доверительно. — А сам-то ты стихами… — мол, не балуюсь?

Я, не скрою, весь затрепетал. Я тронут был до слез, а потому что… До него, Купряжкина Сергея, моим миром внутренним никто и никогда! Чем дышу я. Так, по-человечески. Даже родители. Те вообще меня держали за животное: «Ты поел?» — «Поел». — «Оделся?» — «Да, оделся!». Вот и всё.

Здесь же — неподдельное участие:

— А сам-то ты? Стихов не сочиняешь?

Так Купряжкин оказался самым первым! Но стихи… Откуда он узнал?! Да, стихами я дышал. Но только в детстве:

— Я писал…- едва ли не навзрыд.

И он так цепко:

— Ну-ка, зачитай!

Вот как старик Державин бросил Пушкину. Прямо так и бросил: «Зачитай!» И, маэстро, приготовился внимать…

Меня просить? Я, подбоченясь, как он сам во время читки, оттопырил ногу. Откинул вдохновенно прядь волос. И, как Пушкин, на лицейском выпускном:

— Кр-расное знамя в колоннах плывет, Первое мая встречает народ!.. Ну и как? — О, — возопил он, сразу побледнев, — как ни крути, а это ж гениально! Сразу я подумал: я ослышался. Он про «гениально» повторил и:

— А вечные ты темы — не затрагивал?

У меня в зобу дыханье сперло, но у Купряжкина я все же уточнил:

— Вам из вечного? Немного, но писал! — и, подбоченясь, оттопырил и откинул: — Завидую зверям: живут в лесу!..

— И это всё? Я признался честно:

— Это всё.

— Ну, неплохо, в смысле, гениально!

Я отпал. Так Купряжкин во мне высветил поэта! И как Державин, ну, старик, который, помните? Заметил Пушкина и в гроб его, сходя, благословил. Так и Купряжкин, он меня благословил. Но в гроб сходить не собирался это точно, потому что он горячечно воскликнул:

— А ты нам оч-чень пригодишься! Где? В Москве!

Что?! Купряжкин обещает мне Москву?! Мне было сколько? Ну, может, лет семнадцать. Я мечтал всю жизнь — и вот, пожалуйста! И я, как три сестры в одном лице: «В Москву! В Москву!»

В общем, я настолько ошалел, что даже не спросил: а для чего?.. А для того! Но об этом я узнал уже в Москве: в Москве издали «Антологию донецкого верлибра»… Казалось бы, Донецк, причем Москва? А тогда у нас ни типографий, ничего. Страниц под тысячу! Такой кирпич, что не особо и махая, им при желанье можно и прибить. Вышел том под предводительством Купряжкина, он его идейный вдохновитель. Ну, он и напихал туда сполна: друзей своих, клевретов и поделыциков, близких родственников, под девизом: «Пишут все!» Изрядно не обидел и себя…

В общем, нужно весь тираж пригнать в Донецк. И хоть в Москву отъехал сам Купряжкин, предводитель верлибристов, и особо приближенные поэты: развеяться, пошастать по Москве… Чтобы погрузить и разгрузить, им нужен я: «Слава, ты писал стихи? Писал. Ты нам подходишь!» Мол, грузить должны им люди только творческие. Еще один перформанс, где-то так.

Короче, повезли меня в Москву, грузить верлибр. И вот он я. И вот — они меня…

В общем, погружаюсь я на Курском. Отсюда и досюда весь я взмок. И настолько с этими верлибрами…, что:

— Сережа, может, мы их по цепочке? — в смысле, пачки.

А наш первый культуртрегер, наш маэстро:

— Нет, челноком тебе смотри, как удается! — и, указав на приближенных верлибристов. — Помощники из них — ну, никакие!

И верно: поэтам это не с руки, они ж поэты. Я же, если и писал, то только в детстве. Хрупкие натуры, утонченные, они стояли на перроне, прохлаждаясь, вся донецкая элита, по стихам.

А, и еще Купряжкин доверительно:

— Им же нужно набираться сил: им же утром просыпаться знаменитыми!

Мне бы их проблемы, я подумал…

Три купе забил я «Антологией», тонны полторы живого веса чистого верлибра. Я чуть не кончился, хотя старался выжить! Я успел, чернорабочий «Антологии»! И вот мы отправляемся домой, груженные верлибром под завязку.

Стояло жаркое, испепеляющее лето. Одуряющее! Духотень, а окна все задраены, как в танке. Я при погрузке выдохся настолько, что едва дополз до верхней полки. Проспал, чтоб не соврать, часа четыре…

И только разлепил глаза… Ну, благородно! Рядом на подушке — «Антология», роскошный том в цветной суперобложке, переплет, праздничная белая бумага. И Купряжкин, главный культуртрегер, он как будто ждал, когда очнусь: «Вот, тебе подарок, насовсем! Ознакомься с нашей хрестоматией!»…

Я блаженно потянулся, после сна. И тут же окунулся в «хрестоматию»…

Ну, а лето — просто необузданное. Может, градусов под сорок, даже жарче. Элита, натурально, изнывает. И тут Купряжкин, он же предводитель, ему же все заглядывают в рот, громогласный, он спускает послабление:

— Для поэтов — форма одежды свободная!

И поэты с благодарностью Купряжкину стали сбрасывать с себя все верхнее и лишнее, выскакивать из опостылевшей одежды. Я, несмело: — Я разденусь тоже…

— Ну, а как же! — он великодушно разрешил. — И ты ж у нас поэт, хотя и в детстве! И я разделся до трусов и майки. Они меня признали за своего! — мне это льстило, находиться в круге избранных. Вот такая благородная отмашка!

И, чтобы вникнуть в «Антологию верлибра», уже мне не мешало ничего…

А между тем Купряжкин выдает:

— Так, я приглашаю! — и широким жестом приглашает отобедать. Чтоб обмыть такую «Антологию», торжество донецкого верлибра!

Я:

— И я?

— А как же без тебя?! — бросает он. — «Завидую зверям: живут в лесу!» Все вскочили — и к вагону-ресторану. Кто в чем был. Ну и я, как все, в трусах и майке, прошествовал за ними, за поэтами, с «Антологией» уже не разлучаясь…

Нет, Купряжкин в ресторане не мельчил! На пороге славы он был щедрый, даже расточительный. И, как грузчику, мне даже покровительствовал: он купил мне хека, порционного. А я же рыбу обожаю. Хека тоже. Он сорит деньгами, не считаясь: — Славуха, тебе хека повторить? — и как крикнет театрально: — Хек Верховскому!

Чего там говорить, я был растроган.

Я хоть и ел, но органично совмещал, все больше окунаясь в «Антологию»: мне хотелось докопаться до стихов. Но чем больше я вникал, когда проспался… Я прозрел! Там нет стихов, а только «Дважды два…»! Опять же эта «Клюква — дочь Силантия»! И где открою наугад — там катастрофа. Но об этом я, естественно, помалкивал…

В общем, отнеслись они ко мне по-человечески. В вагоне-ресторане накормили как грузчика, который в детстве тоже сочинял. Ну и сами ели не жалели, как не жалели слов: «Сергей, ты гений!». Пели дифирамбы, пили водку. И свои стихи читали так, что не могли друг дружке начитаться. Мой — Купряжкин — благодетель был в ударе: «Клюква», «дочь», «глаза» и всё такое. Мне подмигивал…

Ну, я и разомлел, я от такого обхождения растаял. Я размяк. Почувствовав себя в кругу друзей. И вот тут они меня и подсекли, в трусах и майке. Сам Купряжкин, будто подавив в себе зевок:

— Славуха! — и верлибристы все почтительно замолкли (говорит Купряжкин: надо слушать). — Славуха, как тебе наш труд? — ну, в смысле, книга. Выводя меня на откровенность. И все оборотились на меня. Ну, как мне быть, чтоб не обидеть верлибристов?! В Москву меня свезли, купили хек… И я так закругленно отвечаю:

— К бумаге у меня претензий нет!

А ведь действительно: мелованная, праздничная! Твердый переплет, суперобложка.

Ну что такого я сказал?!

Что было дальше. Когда увидел я поэтов с перевернутыми лицами прозаиков, я понял: что-то здесь случилось. Еще через секунду: это ж я! Это ж я у них случился, Боже мой!

Их как будто кто-то подменил: они глядели отчужденно, неприязненно, как волки. А Купряжкин, не могу без содрогания… А Купряжкин весь затрясся и вскочил. И, сорвав скатерку со стола, со всей посудой, недопитым — недоеденным (он был склонен к театрализованным эффектам)… Он метнулся, невменяемый, ко мне. Я хотел, было, попятиться, но поздно.

Молча. Страшно. Вдохновенно побледнев, он приподнял меня за шлейку этой майки, так, с брезгливостью, и повел, как под конвоем, по узкому проходу между столиков. Я:

— Сергей! — так жалобно. — Сережа, мы куда?

Хотя и без куда я понимал: вот сейчас меня как выведет он в тамбур, без свидетелей…

Я не то, чтобы скулил, но трепетал. А от него уже верлибром за версту. И он молчит, меня не удостаивает. Лишь за окном работают колеса.

Нет, лучше б он меня поколотил! Но случилось все куда страшней…

А «Москва — Донецк», наш этот поезд… Я помню, как сейчас, я помню всё, он шел в Донецк не прямиком: там реконструкция дороги или что, а следовал через Камыш-Зарю. Где Донецк, а где Заря? — вы понимаете: в общем, завернули нас в хорошенький объезд. Это как ехать из Москвы в Донецк через Иваново.

А жара, я повторяю, лютая. Ни ветерка, ни даже дуновения. И Купряжкин, предводитель верлибристов, он ведет меня, как в трансе. В нем все клокочет и кипит. Он полон устрашающей решимости. И я с бессменной «Антологией» под мышкой это ж чувствую. За окном уже смеркается под вечер…

И вот мы в тамбуре. И вот — случилось худшее. Купряжкин… Он — меня не бил! А с криком:

— Ех-ххх! — исступленно он сорвал стоп-кран.

Заложило уши, свист и скрежет. В общем, тормоза берут свое. Поезд резко тормозит, сметая с ног. Я тут же завалился на Купряжкина. Упал и он, но тут же подхватился…

Он открывает из вагона дверь — а ни хрена! Сейчас он просто раскурочит эту дверь. Я говорю… Нет, я молчу. Молчит и он, упорствуя над дверью, психопат. Я как-то сразу и не осознал:

— А что, — я, запинаясь и бледнея, — мы это что, кого-то здесь забыли?

— Да, — чужеродным голосом Купряжкин.

— И кого же?

— Мы забыли здесь тебя! — дверь на всякий случай поддалась, и Купряжкин: — Ну-ка, выметайся!

И это ж не на станции какой, а черт-те где, посредине глухомани, где пустошь и болота и до горизонта сыпь-трава. Купряжкин знал, где тормозить вагон…

У меня аж потемнело в голове. А Купряжкин, с помутившимся рассудком (он же тонкая натура, а где тонко, там и псих)… Он откинул фартук, прикрывающий ступени, и откровенно начал спихивать меня. Я за поручни цеплялся, как за жизнь. Но он мои ладони разлепил. Я, как подранок, возопил:

— За что, Сергей?!

И тот Сергей:

— К бумаге! Нет! Претензий! — с расстановкой. — Это ж надо! — мол, что только нет к бумаге. А к стихам…

— Купряжкин, — я взмолился что есть силы, — я не буду больше никогда! — Вот и не будь!

Хоть ты что и хоть ты трижды как!

И спустив меня, как будто смыл, захлопнул дверь. Так я унизил честь донецкого верлибра…

Ну, у меня сердце сразу в пятки, на исходные позиции. И, обливаясь потом, я взываю, я отчаянно канючу, мол, впустите! Мол, Купряжкин! Отоприте-отворите, как же так?! Но вагон бесчувственный, оглохший, все затихло, после скрипа-торможения.

Наконец, состав ожил, но без меня, печально так вздохнул, как натруженная лошадь коногона: ахр-р-р! — и потянулся в сторону Зари…

И остался я совсем один, среди тмутараканей и болот. И зачем я ляпнул про бумагу?! Сказал бы: гениально! Он привык, когда по шерстке хвалят, он Купряжкин…

Поезд призраком истаял. Я пропал.

Драма разыгралась, как ребенок. Я без ничего, без документов. До горизонта эта сыпь-трава. Камыш-Заря вообще за горизонтом…

Мне было от чего прийти в отчаянье. И что самое смешное в этом ужасе, в этой невозможной тишине: у меня под мышкой — «Антология»! И тут я понял: а ведь от смеха можно помереть. Ситуация действительно нештатная. Смех навалился, как из-за угла. Со мной была практически истерика. Я стал дергаться в конвульсиях и корчах. Я просто задыхался, с «Антологией». Я чуть не угодил под встречный поезд. И вот тут заржал уже по новой: погрузить я погрузил, их «Антологию», а кто же им разгрузит?! Я же здесь!

Отсмеявшись, я подался в сторону Зари. Хотел я было эту книгу зашвырнуть куда подальше. Но нет, она еще мне пригодится, и книгу от себя не отпускал. А нес ее под мышкой, как настольную…

Я шел Заре навстречу три часа. И на закате дотащился до Зари.

Впрочем, никакой Зари уже и близко: были сумерки, уже достаточно глубокие…

Существует тест, на интеллект. Поэт? Пушкин. Фрукт? Яблоко. А что милиция? Ну, совершенно верно! «Предъявите ваши документы!»

Уставший, заплетавшиеся ноги, весь пропыленный, как шахтер и трубочист в одном лице, куда идти? В вокзальную милицию! Куда б я добровольно никогда, а тут такое.

— Вы кто? — они, окинув подозрительно.

Пришел я сам, не пойман, ничего. А они… Фрукт — яблоко, работают по тесту:

— Предъявите ваши документы! Но откуда? Из трусов и майки?! Все укатило в сторону Донецка. И я им почему-то ляпнул… Долго шел, мозги устали тоже:

— Я поэт! — вот так. — Без документов и… А поэтам это разрешается!

И тут один из среднего звена, милиционер патрульно-постовой, он содрогнулся и затрепетал, в меня вперившись с каким-то обожанием. И, ухватившись за «поэта», прошептал с каким-то упоением:

— Ах, вы поэт? — еще не веря: — Не может быть! Такое совпадение! — под насмешливыми взглядами коллег.

— Какое, — я не понял, — совпадение?

— И я поэт, и я! А ну, пройдемте!..

Оказалось, из живых поэтов там стихов у них никто не пишет, ну, Заря. И только он… Я понял сразу: этот — мне поможет!

Он до меня — поэтов не встречал! И, как небожителя, он просит: — А ну-ка, почитайте из своего!

Меня просить? Я оттопырил ногу. Подбоченясь, как учил меня Купряжкин, я откинул вдохновенно прядь волос:

— Кр-расное знамя в колоннах плывет, Первое мая встречает народ!.. Был я бледным — появился цвет лица. Раздухарился.

Мой визави, казалось, не дышал. И только выдохнул: — А что-нибудь еще!

Тогда я зачитал ему из вечного:

— Завидую зверям: живут в лесу!..

Звери привели его в восторг. После такого — как назвать его ментом?! И он мне шепчет:

— Можно что-нибудь еще!

А больше нечего. Со стихами я покончил еще в детстве. Но он же хочет! Я же это вижу! А что, а если… Здесь же глухомань, Камыш-Заря, сыпьтрава до горизонта: здесь Пушкина, поди, еще не знают. Почитаю я ему из Пушкина, в моей памяти засел один стишок. И: — Буря… мглою… — осторожно, как по минам. Взорвется? Не взорвется? Я, конечно, рисковал. Но, слава Богу! И я благополучно дочитал. Он:

— Ну, Донецк, такое написать! А что еще?!

А кроме Пушкина я больше ничего. И тут: о, идиот, у меня ж под мышкой «Антология»! Где открою — там и я, а ну, смелей!

Наваждение такое, просто мистика, это как нарочно не придумаешь: я открываю — прямо на Купряжкине! Оттопырясь, выдаю про «Дважды два…», про эту «Клюкву», будь она неладна, а также «Рыбу Клён» и про наречие.

Он хвать меня за руку, вот сюда. Его бьет нешуточный озноб. Я испугался: что-то с ним случится, или рухнет от разрыва чувств, или от избытка, я не знаю…

— Как вас зовут? — он только прошептал. — Забыл спросить…

Он вовремя забыл, он молодчина!

— Сергей Купряжкин! — просто, без затей. И развернул к нему страницу со стихами. Над ней стояло: С. Купряжкин. Всё сходилось…

Как-то незаметно мы на «ты». Его Иваном. Я уже Сергей. Лейтенант он, кажется, Матузин. Или нет, скорее все же Ласточкин. Вдруг этот Ласточкин:

— А дай мне почитать! — ту «хрестоматию». — Не дам! — взмолился я.

И «Антологии» не выпустил из рук. Тогда Иван несмело и просительно:

— А ладно, я немножко из себя?

Вот это можно! И, в трусах, даю ему отмашку, мол, пожалуйста! Слегка высокомерно, как Купряжкин.

И он завыл свои вирши. Старался очень. Это было даже хуже «Антологии», хотя куда уже! Но я его просил учтиво: дальше! И водил рукой, как дирижировал:

— А вот это настоящие стихи!

Он читал мне дальше, плодовитый. Ну, кошмар! Но я не уставал его хвалить. Он, к счастью, выдохся и просит:

— А еще! — уже чтоб я.

Он, кажется, восторженный не в меру. И вот тогда я выстрелил коронным:

— Осень! — гаркнул я ему в лицо, и он отпрыгнул. — Осень! Глаза по колено в листве…

Он схватился где-то в области души, у него глаза на мокром месте. И, шевеля беззвучными губами (видно, от восторга онемел):

— О, после такого ты же гений! Нет, не спорь! «Буря мглою…» просто отдыхает! Это — твое лучшее, про осень!

Я не отпирался. Значит, лучшее.

Кому-то рассказать, так не поверят: уткнувшись мне в плечо, он зарыдал. Да, поэты — люди впечатлительные. Вдруг он вскрикнул, как подраненный:

— Момент! — и как-то боком вымелся из комнаты.

Куда он? Я не знал, к чему готовиться. Неужели он меня разоблачил?! А как же он искусно притворялся! Щас по своим каналам он пробьет: кто здесь Пушкин, кто Купряжкин?! Установит: я это не я. И мне конец. Как возвращается! В охапке у него…

— А ну, прикинь!

Я тут же, от Ивана, приоделся. В брюки, списанные — с раскуроченной мотней, с красной вертикальной полосой — по размеру где-то мне по плечи. Но это лучше, чем трусы, хоть и по пояс. Я так робко, что практически несмело:

— Та это же почти не мой размер!

Но Ваня подмигнул, как заговорщик: — А поэтам это разрешается!

Вот что такое цеховая солидарность!

И еще рубашку бросил мне, с двумя шевронами. Из тоже списанных, размера исполинского. Но выбирать уже не приходилось. А еще, он:

— Как поэт поэту! — насильно мне впихнул свой тормозок. И это он милиция, представьте! Ах ты ж Ласточкин, ты ж белая ворона, стихоплет!..

Я стал похож на милицейского бомжа, в таких одежках. А Ласточкин, он прозвонил, чтоб по Донецку сняли мои вещи, озаботился. Выправил мне документы, без билета: мол, что с меня, отставшего от поезда? Сам, в полвторого, подсадил на проходящий. Пожелал счастливого пути. И поезд тронулся. Он махал рукой, как заведенный, вызывая крайне смешанные чувства: жалости, раскаянья, стыда, что я сегодня одурачил не по- божески… И кого? И главное, откуда?!

Во вселенной есть черные дыры. Такие — и на карте нашей Родины. Камыш-Заря… Ну, полный беспросвет! И, как в издевку, названа: Заря. «Шумел камыш…». Да что там говорить! Безысходность, доведенная до ручки. А Ваня Ласточкин шел за вагоном все скорей, потом бежал и с жаром, задыхаясь, выговаривал:

— Спасибо, что от поезда отстал! — «Москва — Донецк». И от всей души растравленного сердца: — Будешь проезжать, — отстань еще! Серега, слышишь, начитаемся стихов…

Я лицемерно обещал:

— Ага, ага!

— Мы ж поэты, мы ж должны держаться!.. Но вскоре он от поезда отстал…

А утром я добрался до Донецка, с Камыш-Зарей, застрявшей, как осколок, хотя казалось: ночью никогда я так не спал, как этой ночью, я как будто провалился в никуда. Я мог подумать: это всё приснилось. Но брюки и шевроны… Вот ведь как!

«Антологии донецкого верлибра» из рук я так и не выпустил.

 

 



КОММЕНТАРИИ
Если Вы добавили коментарий, но он не отобразился, то нажмите F5 (обновить станицу).

Поля, отмеченные * звёздочкой, необходимо заполнить!
Ваше имя*
Страна
Город*
mailto:
HTTP://
Ваш комментарий*

Осталось символов

  При полном или частичном использовании материалов ссылка на Интеллектуально-художественный журнал "Дикое поле. Донецкий проект" обязательна.

Copyright © 2005 - 2006 Дикое поле
Development © 2005 Programilla.com
  Украина Донецк 83096 пр-кт Матросова 25/12
Редакция журнала «Дикое поле»
8(062)385-49-87

Главный редактор Кораблев А.А.
Administration, Moderation Дегтярчук С.В.
Only for Administration