Интеллектуально-художественный журнал 'Дикое поле. Донецкий проект' ДОНЕЦКИЙ ПРОЕКТ Не Украина и не Русь -
Боюсь, Донбасс, тебя - боюсь...

ИНТЕЛЛЕКТУАЛЬНО-ХУДОЖЕСТВЕННЫЙ ЖУРНАЛ "ДИКОЕ ПОЛЕ. ДОНЕЦКИЙ ПРОЕКТ"

Поле духовных поисков и находок. Стихи и проза. Критика и метакритика. Обзоры и погружения. Рефлексии и медитации. Хроника. Архив. Галерея. Интер-контакты. Поэтическая рулетка. Приколы. Письма. Комментарии. Дневник филолога.

Сегодня пятница, 20 апреля, 2018 год

Жизнь прожить - не поле перейти
Главная | Добавить в избранное | Сделать стартовой | Статистика журнала

ПОЛЕ
Выпуски журнала
Литературный каталог
Заметки современника
Референдум
Библиотека
Поле

ПОИСКИ
Быстрый поиск

Расширенный поиск
Структура
Авторы
Герои
География
Поиски

НАХОДКИ
Авторы проекта
Кто рядом
Афиша
РЕКЛАМА


Яндекс цитирования



   
«ДИКОЕ ПОЛЕ» № 13, 2009 - В ПОЛЕ ЗРЕНИЯ

Кшихилькевич Агата
ЮАР
Претория

О книге "Приз" Полины Дашковой

Ключевые слова: популярная культура, массовая литература, гротеск, двойственность, форма, содержание, нацизм, зло, Полина Дашкова.

Популярная культура — это культура принадлежащая
здесь и теперь, не всегда и навсегда.
— Фискэ (1995)

…evil doing in our times has a morbid force of attraction.
— Боркенау (Арендт, 1967)



«ЗДЕСЬ И ТЕПЕРЬ»

ПОПУЛЯРНОЙ ЛИТЕРАТУРЫ:

Двойственность как художественный прием

(на примере романа Приз Полины Дашковой) *

 

«Русская литература сегодня — это изготовление и продажа книг на русском языке /…/, — это „умная“ литература в том же примерно значении, как бывают „умные“ сковородки, утюги и прокладки. Поэтому основной жанр литературы сегодня — проект, или бизнес-схема. Цель проекта — коммерческий успех», — пишет Анна Кузнецова (2008, 13) в статье «Три взгляда на русскую литературу из 2008 года». Мнение Кузнецовой разделяют многие литературоведы, имея в виду коммерчески успешные жанры, к которым Елена Иваницкая (2005) причисляет «боевики, детективы, шпионские, фантастические и прочие продукты». Иваницкая клеймит литературную продукцию этой категории за «культ насилия, оголтелого „мочилова“, презрения к человеческой жизни, закону, праву», упрекая ее авторов в том, что в их книгах «нет человеческой жизни и смерти», только лишь «словесный мусор». Исследователи, высказывающиеся по поводу многотиражных изданий, пользуются разнообразной терминологией. В обиходе такие выражения, как популярная или массовая литература (Левина 2002), бульварный эпос (Мясников 2001), мидлит (Чупринин 2004, Ципляков, 2006), масслит (Иваницкая 2005, в понимании которой это также «патологическая» литература), мейнстрим (Кузьмин 2001) и т. д. Невзирая на семантическую дифференциацию, эти термины внушают оценку художественной стоимости или, вернее, отсутствие этой стоимости. Явно, что такой подход мешает современному литературоведению, поскольку получается анализ с сильной эмоциональной окраской. Разделяя мнение Бориса Дубина, что «Потребление произведений масскульта проходит обычно вне профессионального внимания, анализа и рекомендаций», в качестве «единственного противоядия против масскуль- та» Иваницкая (2005, 12) предлагает «трезвое, спокойное критическое обсуждение». Такой, например, характер теоретических размышлений Лебедевой (2007), которая анализирует «массовую культуру» как закономерное явление, предлагая одновременно всесторонний обзор релевантной научной литературы. «Категория автора в массовой литературе» интересно и остроумно проанализирована в статье Черняка (2005) на примере многих и самых ярких примеров, как авторов, так и произведений принадлежащих этой категории.

 

 

 

 

 

Термин «массовая литература» связан с культурой как массовой, так и популярной. В литературе по проблемам культурологии понятия «массовый» и популярный» часто употребляются синонимично, особенно, когда «популярный» употребляется в смысле пользующийся статистически большим (массовым) спросом. В теории культуры термин «популярный» имеет длинную традицию, связывающую его с властвующим классом, создавшим его для обеспечения своих элитарных интересов. Интересным пополнением существующих исследований является статья американского ученого, культуролога Джона Фиске (Fiske 1995, 322–335), который предлагает учесть современную социальную и культурную обстановку и разграничить понятия популярной и массовой культуры, отбрасывая идеологическую подоплеку прежнего толкования этих понятий. Согласно его предложению, популярная культура — это культура «людей»1 . Это такой вид культурной деятельности, который «служит интересам людей», причем под термином «люди» (of the people) подразумевается «не класс или социальная категория, а, скорее, изменяющаяся система интересов и позиций социума, определяемых через их подчинительное положение по их отношению к господствующему обществу». Так понимаемая популярная культура — это «культура процесса»; массовая культура — это «культура продукта». Стоит отметить, что Фиске ставит массовую культуру рядом с высокой, считая оба вида «культурами продуктов, которые легко продаются», поясняя что «массовая культура производит культурные предметы потребления, высокая — производит произведения искусства и художественные тексты» (с. 326). Настаивая на разделении понятий массовой и популярной культур (хотя признает границы между ними довольно неустойчивыми), Фиске признает, что «как правило, популярная создана из продуктов массовой», то есть массовая культура производит продукты, из которых состоит популярная культура. В основе этого процесса обоюдный интерес: «индустрия» все время наблюдает «вкусы и увлечения людей, чтобы снабдить их соответственными продуктами, подчас как люди постоянно обводят взглядом индустрию в поисках полезного для них продукта культуры» (с. 331). Фиске обращает внимание и на то, что разница между двумя типами культуры касается также их функций. Массовая культура главным образом заинтересована коммерческим успехом; ее функция — обеспечить прибыль, поставляя на рынок предметы потребления (фильмы, телевидение, диски, литературу и т. п.). Из того, что доступно, популярная культура выбирает подходящий набор «продуктов» согласно тому, что полезно людям. По Фиске (с. 326), «в среднем 80% продуктов массовой культуры отвергается людьми», причем «популярный отбор предпочтительных продуктов, происходит не на основании универсальных эстетических критериев качества, но с учетом критериев местной и социальной релевантности» (с. 327).

Предлагаемый Фиске подход ставит популярную культуру в оппозиции к нормам, применяемым к художественным изделиям (текстам) высокой культуры. Хотя ученый не отрицает возможности перехода данного «продукта» (картины, текста) «из условий популярности к категориям трансцендентального и универсального», но это со временем, так как в популярной культуре самая главная ее актуальность — повседневность, обыкновенность (с. 335). Отсюда уверенность исследователя в том, что «Популярная культура — это культура принадлежащая здесь и теперь, не всегда и навсегда». По его мнению, «те, кто порочат популярную культуру, будто ее тексты „не выдерживают испытания времени“, не понимают, что именно их мимолетность является тем фактором, который эти тексты тесно связывает с социальными условиями и что часто именно эта мимолетность активно обеспечивает их популярность» (с. 334).

Говоря о формальных признаках популярной культуры и ее типичных приемах, Фиске (с. 328) подчеркивает, что этот вид культуры «часто прибегает к крайностям», что «крайность, чрезмерность, сенсационность, преувеличение являются художественными приемами логической несообразности и противоречия, которое как правило характеризуют популярное искусство». Цель каждого из этих приемов — эмоциональная и интеллектуальная провокация, принуждение критически отнестись к представленному в романе миру. Правда, популярные авторы массовой литературы не всегда следуют этому принципу, но те, которые желают доставить читателю не только развлечение, но и поделиться волнующими их наблюдениями относительно волнующих их явлений современной жизни, имеют возможность использовать названные Фиске приемы весьма успешно. В итоге, те публикации массовой литературы, которые, согласно выше обсужденному процессу, войдут в категорию популярной культуры, могут, кроме развлечения, исполнять другие, важные общественные функции, особенно учитывая широкие и разнообразные круги читателей.

 

* * *

 

В этой статье предлагается анализ произведения, причисляемого критикой к категории масслита, и который кажется подходящим для иллюстрации взглядов Фиске относительно роли, значения и формы популярной культуры, в том числе литературы. Имеется в виду роман Приз (2004) Полины Дашковой, которую одни считают «королевой русского детектива» (см.: К. Иванова 2007), другие — «приятной дамой» (Россов 2003) и «кассовым автором» (Стасова 2004). В писательской карьере Дашковой просматривается то, как она относится к сложным и волнующим ее вопросам современности2. Ее книги характеризует своеобразный тематиче- ский лейтмотив недоверия авторитету, будь то авторитет старшего поколения (Питомник), авторитет власти и ее органов (Образ врага) или авторитет установленной иерархии этических и эстетических норм, наблюдаемых в окружающем ее обществе. Однако Приз кажется исключением в карьере писательницы, привлекая внимание тем, что он целиком сосредоточен на выявлении механизмов типичной в современном мире своеобразной «игры», по правилам которой успех зависит от умелого манипулирования

словами, фактами и людьми3. Расшифровка этой игры возможна только при желании и умении отличать наружную форму от скрытого содержания и устанавливать, сосуществуют ли эти элементы в гармонии или между ними неощутимый, на первый взгляд, разрыв. Приз отличается от других произведений писательницы и тем, что построен в своеобразной художественной манере, основанной на всеобщей и вездесущей двойственности и связанной с этим относительностью всего в окружающем мире. Двойственность в романе проявляется не в философском и не в теологическом понимании, а как «две стороны медали», как неотъемлемое качество и орудие «манипуляции» восприятием разных феноменов современной жизни. Благодаря этой манере автор избегает открыто дидактических высказываний, хотя дидактический замысел романа довольно ощутим и может быть определен как стремление обратить внимание читателя на риск, сопутствующий идеологическому плюрализму, и на риск, связанный с присущей современной публичной жизни двуличностью.

Так как по сути своей жанровой принадлежности роман читается определенным кругом читателей и в научной литературе пока не обсуждался, целесообразно дать его короткое резюме. Действие романа происходит в трех разных местах (Москва и окрестности, Франкфурт с эпизодом в Ницце и Дахау) и в трех временных измерениях: в настоящем, в прошлом (биография и воспоминания Рейча) и в прошлом, переживаемом как настоящее (паранормальное переживание семнадцатилетней Василисы).

Содержание романа основано не менее чем на пяти тематических сюжетах с разными ведущими персонажами: (1) криминальный сюжет (сюжет Шамана и Отто Штрауса); (2) политический сюжет (в основном сюжет Владимира Приза, в меньшей степени Рязанцева); (3) сюжет жертвы в современной и исторической перспективах (Василиса и Отто Штраус); (4) детективный сюжет (Арсеньев и Мэри Григ); (5) сюжет службы в разведке: КГБ/ФСБ и ЦРУ (Кумарин, Григорьев, Мэри Григ и Рейч). Невзирая на заглавие, которое совпадает с фамилией одного из героев, в романе не один, а четыре персонажа, в похожей степени играющие важную роль в определении его идейного содержания: это Приз — Шаман/Шама, Василиса — Отто Штраус, Мэри Григ — Мария (Маша) Григорьева и Генрих Рейч.

Начало действия: лето 2002 года; вокруг Москвы горят леса. Шаман со своими подручными решают забрать запас оружия, припрятанного в заброшенном пионерском лагере. Раньше на территорию лагеря случайно попали четверо несовершеннолетних, две девушки и два парня. Вечером происходит трагедия: банда Шамана убивает невинных — троих бомжей и троих из подростков. О прошлом лагеря напоминают когда-то хорошо знакомые символы, которые в настоящем так же гротескно разрушены, как и создавшая их система. Символом этой системы в романе «фигура девочки-физкультурницы в пышных коротких шароварах, в футболке и пионерском галстуке, [стоявшей там] на цыпочках больше пятидесяти лет». Теперь «на заброшенной территории бывшего пионерлагеря „Маяк“ белели в некошеной траве то голова с отбитым носом, то кусок беспалой руки, то нога в тапочке» (с. 6). Выбор разрушенного пионерского лагеря в качестве фона разыгрывающейся трагедии — знаменателен: руины лагеря усиливают ощущение угрозы; статуя пионерки — аллегория провалившейся идеологии. Так как действие происходит на руинах того, что было (в дословном и метафорическом смысле), понимание сущности этого прошлого становится главной целью, своего рода «сверхзадачей» автора в Призе, ибо от глубокого понимания того, что произошло в двадцатом веке, зависит понимание того, что происходит в нынешнее время. В итоге, можем сформулировать тезис: параллель между прошлым и настоящим создана с целью разоблачения зла, которое в романе отождествляется с тоталитаризмом, прежде всего в его нацистском оформлении, хотя аллюзии к советскому тоталитаризму тоже довольно отчетливы.

Проблема в опознании зла заключается в том, что зло часто принимает форму, нарушающую бинарную оппозицию «добро — зло», которая подразумевает включенность добра в классическое единство «хорошее — правдивое — прекрасное». Односторонности классической эстетики и этики всегда бросало вызов искусство гротеска, указывая на то, что хорошее не всегда осознано, если ему недостает внешней красоты, — явление, которое иллюстрируют герои типа Квазимодо в известном романе Гюго Собор Парижской Богоматери. В классическом (и общепринятом) понимании прекрасное всегда связано с добром и правдой; зло — некрасивое. Следовательно, зло, спрятавшись под маской прекрасного, получает возможность быть принятым как добро и остаться неопознанным. На факт, что прекрасное является одной из любимых масок зла, обращают внимание как исследователи гротеска, так и другие ученые, как Ханна Арендт (Arendt 1967: 307), которая, ссылаясь на слова Франца Боркенау, пишет в книге о началах тоталитаризма, что «в наши времена зло имеет силу гнусного соблазна» («evil doing in our times has a morbid force of attraction»)4 . Раз- новидность этого взгляда находим у Алана Бадию (Badiou 2001, 58–89), который полагает, что одна из масок современного зла *— «симулякр правды». Бадию указывает также на то, что зло существует только по отношении к добру. Если не понимаем, что есть добро, тогда не поймем, что есть зло. Именно в этом объяснение тому, что красота является одной из любимых и эффективных масок зла. Наружная красота, как и подобие правды, — привлекательны, поэтому они эффективно отвлекают внимание от внутренней стороны слова, характера, образа, явления, теории и т. п.

Убедительную иллюстрацию этому явлению находим в Призе, где показано как эта маскировка зла срабатывает в жизни и какими могут быть последствия, если зло не опознано вовремя. Характеристика неофашистского общества, о котором говорит Кумарин, генерал ФСБ, — наглядный пример. По его словам, члены этого общества — это провозглашающие свободу выражения интеллектуалы, не какие-нибудь «бритоголовые ублюдки с дубинами и свастиками». Кумарин — опытный человек; он убежден, что «это только теория», ибо «на практике» это «наукообразная смесь сатанизма и неонацизма». То, что «издали пахнет только свежестью, свободой, демократией, никак не трупами, не нацизмом», это не что иное, как «оккультная антропология, клонирование, чистота расы, новое, совершенное будущее, основано на компьютерных технологиях и биоинженерии» (с. 521–522). Кумарин обращает внимание на несовпадение «теории» и «практики», то есть на противоречивость, которая существует между приемлемой формой и неприемлемым содержанием, подчеркивая, что прекрасная теоретическая оболочка не обеспечивает прекрасного содержания. Понимание этого правила позволяет ему разоблачить зло, которое скрывается под маской свободы слова, демагогии и популярных лозунгов. Если разрыв между формой и содержанием не осознан (например, красноречивое оформление ложного содержания), — зло победит. Катастрофические результаты этого неопознанного разрыва между формой и содержанием иллюстрируются в романе с помощью двух центральных персонажей: Василисы и Приза.

Василиса — имя сегодня редкое, оно напоминает читателю о сказках и мифах прошлого, в которых, невзирая на тяжелые испытания судьбы, все возможно и обычно все кончается хорошо. Героиня — типичная семнадцатилетняя девушка с типичными для ее возраста мечтами, сомнениями и периодами «самоутверждения» (с. 46–47). С Василисой знакомимся в момент трагедии, когда трое из ее компании бессмысленно убиты бандитами. Во время лесной стрельбы Василиса уцелела (благодаря своей внутренней моральной силе — не захотела целоваться). У нее прирожденное понимание хорошего и плохого, поэтому она в романе является катализатором борьбы добра со злом. В буквальном смысле носитель зла — перстень, случайно оставленный на берегу реки главарем банды Шамой и унесенный Василисой с места преступления. Перстень когда-то принадлежал Отто Штраусу, гитлеровскому врачу, проводившему в Дахау псевдо-медицинские исследования на заключенных6. Исцарапанная и голодная, задыхаясь в ядови- том дыму пожара окружающих лесов, Василиса испытывает странные видения. Сначала ей являются сцены, в которых молодые бандиты убивают «бомжей для тренировки» и бросают их трупы в болота, среди которых она бежит, ища спасения. Со временем эти видения становятся все более загадочными и угрожающими. Василиса теряет голос и больше не в состоянии отличать реальное от видения. В ее сознание внедряется сознание Штрауса и его восприятие происходящего («Василиса смотрела на колонну из его глазниц. Сквозь нее текли все его чувства, мысли, воспоминания. Сердце группенфюрера ровными толчками гоняло кровь […]" с. 95). Она понимает, что «люди, которые шли колонной через площадь, не были людьми для Отто Штрауса» (там же). Василисе становится понятно, что она попадает в какое-то «другое измерение, […] Перевернутый мир. Вместо неба — адская бездна. Хаос представляется гармонией, неодушевленные предметы функционируют, как живые организмы. Одушевленные, живые люди идут на убой» (там же)7 .

Сначала в описаниях видений слышен голос повествователя, но позже этот голос замолкает, и до читателя доходят только мысли Штрауса. Суть этих металептических прыжков во времени между настоящим и шестидесятилетней давности прошлым в том, чтобы, передавая информацию о нем, создать впечатление подлинности и достоверности описываемых событий. Но есть этому еще и другое объяснение: кошмар концентрационных лагерей и логика системы, создавшей эти лагеря, показаны как нечто нормальное, оправданное добром государства и его граждан. Говорится об этом спокойно, трезво, как о чем-то обычном и даже необходимом. Потрясающее впечатление вызывают сцены псевдо-медицинских опытов. В сознании Штрауса они — рациональные, логически продуманные и закономерные научные исследования; однако, говоря словами Бадию (2001: 77), — это путающий «симулякр правды»:

 

Серьезная научная работа под руководством Отто Штрауса прямо-таки кипит здесь, в этом чистилище. Столько проводится интереснейших экспериментов! В мирное время такое невозможно, из-за опасности и отсутствия добровольцев. Настоящий ученый, врач, физиолог не может организовать свои исследования только работой с морскими свинками и обезьянами. Чтобы узнать физиологию человека, следует изучать человека, а не мышь и лягушку (с. 129) 8.

 

Характерно, что описание мучений, которым подвергались заключенные, в романе обычно сосредоточено не на страдании мученика, а на расчетливых и безэмоциональных размышлениях мучителя. В цитированном фрагменте логическая эмфаза на высокой научной цели — буквально, цель оправдывает средства для ее достижения, даже если они самые негодные. В основе такого метода изображения действительности еще один пример несовпадения формы и содержания и, следовательно, маскировки зла. Этот метод близок гротеску. Цель этого метода, прежде всего, — вызвать протест и возмущение читающего, который желает гармонии, обеспечивающей его или ее эмоциональное равновесие, покой и чувство безопасности. Вольфганг Кайзер, один из основоположников современной теории гротеска, полагает, что «мы взволнованы и испуганы гротескными образами так сильно, потому что они изображают наш собственный мир таким, который потерял всякую достоверность, и мы чувствуем, что не смогли бы в этом измененном мире жить " (Kayser 1981, 184; см. также: Mc Elroy 1989, 29).

Согласно такой именно стратегии изображения, где ненормальное представлено нормальным, нелогическое — логическим, трагедия описана как веселье, ложь показана как правда, гротеск добивается своей основной цели вызвать у читающих тревогу. Кроме того, в обсуждаемом романе этот метод использован с целью разоблачения ложной логики происходящего: преступление воспринимается Штраусом как нечто закономерное, как выполнение честного долга. Здесь, как и в подобных случаях, представлен «приковывающий внимание» процесс, в котором «логику замещает антилогика и в котором формы логического мышления применены для того, чтобы прийти к ложным или неправдоподобным итогам» (см.: Mc Elroy 1989, 28). Такое изображение — это своеобразное логическое «остранение», применяемое с целью вызвать шок и протест, заставить читателя оценить происходящее заново и сопоставить описываемое с тем, что он сам считает моральной нормой.

В равной мере изображение событий, не совпадающее с общепринятой логикой, подвергает сомнению надежность языка. Обратим внимание на сцену, в которой Василиса глазами Штрауса воспринимает надпись на главном здании Дахау: «К свободе ведет один путь. И его вехами являются покорность, честность, чистота, самопожертвование, порядок, дисциплина и любовь к родине» (с. 128). Автор надписи — Гиммлер. Комментарий к этой надписи состоит в подробном описании лишь ее внешнего оформления, то есть дискурс явно отвлекает внимание от главного. Лишенная подлинного исторического и топонимического (надпись на концлагере) контекстов надпись воспринимается как призыв к патриотизму, к честной, трудовой жизни. Только восстановление всех контекстов, включая нацистскую идеологию расовой чистокровности, позволяет понять эти слова в полном, зловещем смысле, то есть как приговор миллионов невинных людей к мучительной смерти, потому что «нацизм — [это] Концлагеря. Бюрократическая машина, аккуратно, рационально убивающая миллионы людей», как суммирует Григорьев, русский американец, отец Мэри Григ (с. 524). О Второй мировой войне, о нацизме, написано много книг, но в романе Приз эта проблематика представлена по-новому, поэтому привлекает внимание, вызывая протест, ужасая своими изуверствами и преступностью.

Ретроспектива Второй мировой войны исполняет в романе двойную роль. Во-первых, она напоминает кошмар тоталитаризма в нацистском и советском воплощении тем, кто не помнит или не хочет помнить9. Особый метод ретроспекции выбран автором с целью разоблачить лежащую в его основе идеологию, основанную на разрыве между ее «формой» и «содержанием». Во-вторых, прошлое, которое здесь отождествляется с идеологией нацизма и с ее последствиями, служит сравнительным фоном для происходящего в настоящем, тем более, что нацисты в романе — не сверхъестественные монстры или фантастические чудовища, а люди, считающие себя патриотами, руководствующиеся высокими чувствами долга, партийной лояльности и службы своему народу, своей родине. Для Ганны Рейч «Адольф Гитлер был человеком, который отдал жизнь за то, чтобы Германия стала самой великой страной в мире, чтобы все немцы были богаты и счастливы» (с. 252)10. На выражении таких именно чувств основан язык любой политической системы, партии, любого политика. Чем возвышеннее слова и более щедрые обещания, тем привлекательнее, тем легче забыть, что одних слов, обещаний и лозунгов недостаточно, поскольку необходимо еще разобраться и понять, что прячется за маской возвышенных выражений, к чему ведут невинные на первый взгляд лозунги, какую цену надо заплатить нам или другим за щедрые обещания и какие шаги будут предприниматься для их осуществления.

Современный эквивалент нациста в романе — Владимир Приз. Он известный тридцатилетний актер, кумир миллионов, обладающий необыкновенной харизмой. Учитывая, что Шаман, убивший друзей Василисы, — это кличка Приза, что бандит и популярный актер и, как оказывается, претендент в лидеры демократической партии «Свобода выбора"11 — это два лица одного персонажа, разоблачение его двойной натуры, обнажение его истинных взглядов и намерений, становится особенно необходимым. Тем более, что его скрытое желание — не только стать лидером партии, но и президентом страны.

Читателю, посвященному в размышления героев и повествователя, легко разоблачить Приза, а персонажам, населяющим литературный суррогат действительности, разобраться трудно, тем более что Шаман-Приз свои настоящие «социально-философские теории озвучивал только в узком кругу единомышленников» (с. 38), а «остальным [вешал] лапшу на уши» (с. 441). Этому он научился у своих идеологических наставников, не только нацистов, но и большевиков. Своим «пацанам» он говорит:

 

Если бы, допустим, большевики говорили правду, разве сумели бы они прийти к власти и продержаться семьдесят лет? Они обещали землю крестьянам — и отняли ее. Обещали свободу — и засадили всех в лагеря. Обещали хлеб — и уморили голодом миллионы (с. 441).

 

Для Приза «политика — это вранье государственного масштаба, это такой глобальный крутой прикол» (с. 441). Его цинизм является результатом того, что он «девственно, стерильно необразован». Недостаток образования ему «в определенном смысле это даже помогал, ибо, — как добавляет повествователь, — чем больше человек знает, тем сильней сомневается в своей компетентности и в своей правоте» (с. 38). Голос всеведущего повествователя не щадит Вовы Приза: «Историю знал Шама по голливудскому кино. Литературу и философию — по хлестким цитатам и крылатым выражениям» (там же). Достоевского и Макиавелли он никогда не изучал, но желает по-своему «до конца прокрутить известный „принцип худшего“» (с. 37). Не изучив никакой теории, он хватается за идеи, которые совпадают с его псевдо-идеологией. Поэтому, не понимая глубокой философской мысли русского классика, в Достоевском он находит оправдание своему убеждению о превосходстве над другими («собственные рассуждения о правильном и неправильном устройстве общества казались ему абсолютно свежими и оригинальными» (с. 38))12. Внутренние размышления Приза остаются скрытыми даже от его ближайших криминальных спутников, но читатель видит его духовную и интеллектуальную нищету. Характерно, что внешне он идеал мужской красоты. «Весь жилистый, крепкий, подвижный. Мужественная открытая физиономия, темные волосы, голубые глаза, ясная улыбка […] отлично смотрелся на экране» (с. 23) — вот каким видят его тысячи поклонников и как воспринимает его Мэри Григ.

Всесторонней характеристике Приза-Шамана в романе уделено много внимания, поскольку нет сомнения, что он — олицетворение тотального зла. Убийство, совершенное в начале романа его бандой, тоже не простой криминальный акт13, а элемент политической программы: оружие, спрятанное в пионерском лагере, будет продано террористам, деньги используются в выборной компании. Идеологически убийство оправдано «социально-философскими» теориями Приза, внешне сходными с теориями Раскольникова о превосходстве одних и нецелесообразности существования других. Лишенный подлинно человеческих черт, Приз не в состоянии видеть в своих жертвах людей. Для него его жертвы — это «бомжи», «спившиеся безобразные вонючки […] оказавшиеся там, где их не должно быть»; — это «ядовитые лютики», которые «приехали, чтобы пить, курить травку, колоться» (с. 36). Его риторика — типичная риторика человеконенавистничества. Мизантропия Приза находит свое оправдание в песенке, которую он унаследовал от своего дяди, генерала Жоры14:

«Лютики-цветочки у меня в садочке». Невинному фольклорному содержанию песенки Приз-Шаман дает незаслуженную, зловещую интерпретацию: «в „лютиках“ заложена генетическая программа на самоуничтожение. В какие бы условия они ни попали, непременно изгадят окружающую среду» (с. 36). Он считает своим правом уничтожать как лютиков, так и всех тех, в ком ему больше нет пользы, включая его ближайшее бандитское окружение.

Молодежь обожает Приза, идолопоклонствуя его фальшивой личности. В мире, созданном в романе, как у Гоголя — «все не то, чем кажется», опознать истину сложно: настоящее «я» персонажа скрыто под принятой им кличкой; фальшивое «я» является миллионам зрителей телевидения и кино в лице Владимира Приза («Фамилия настоящая, не псевдоним», с. 23). Важно подчеркнуть, что двойственность Приза/Шамана — не паранормальный феномен раздвоения, как было в случае Василисы. Двойственность также не результат психологического раздвоения, а две стороны зла.

Приза и Шамана объединяет стремление к власти: Шаман добывает деньги, Приз покоряет сердца публики. Разработанная в романе идея актера-политика близка представлению, что культура и политика принадлежат к сфере публичной жизни. Приз именно так это понимает: «- Каждый политик немного актер. Каждый талантливый актер немного политик, поскольку созданные им образы влияют на массовое сознание» (с. 201), точно парафразируя выводы Ханны Арендт (2007, 196–202), считающей, что области культуры и политики составляют целую сферу публичной жизни. Пользуясь этим сходством, Приз рассчитывает, что его поклонники не поймут существенной разницы, о чем предостерегает Арендт (там же), что в политике главным является «кто», то есть качество действия и речи данного персонажа, в то время как в культуре главным является «как», то есть качество самой продукции. Кроме того, если учтем, что звезда, знаменитость (celebrity),-то «как», так или иначе, теряет значение из-за отсутствия критического отношения толпы к своему идолу15. Статус знаменитости снимает ответственность с «как» и на первый план выходит «кто», но не как реальное лицо, а как «образ», созданный пиаром и СМИ, то есть как подмена реального человека.

Ирония в романе — тонкая16. Это один из приемов, обличающих двойственность современной жизни; чаще всего ирония это даже не художественный прием, а элемент, неразрывно связанный с изображаемым миром. Поэтому идол «достоин поклонников», и наоборот, «поклонники достойны своего идола», который будет им подходящим «призом». Цинизм иронии, вытекающей из игры слов, Владимиру Призу вполне понятен — он сам говорит избирателям: «Приз надо честно заслужить», добавляя, что «Каждая страна должна заслужить своего президента» (с. 642). Ирония становится еще ярче в контексте предвыборной программы Приза:

 

— Да вон она, моя программа, — он кивнул на окно, за которым стояла толпа поклонников с транспарантами. — Ее народ сформулировал. Россия должна очнуться. Ребята, мы же с вами себя не на помойке нашли. Мы сильная, красивая нация, у нас древние благо- родные корни, у нас гигантский потенциал. У нас самая культурная культура и самая научная наука. Россия должна стать, наконец, самой великой и могущественной державой мира. Мы этого достойны (с. 642).

 

Бессмысленность этой программы вне понимания толпы, которая, отождествляясь с опасным политическим нигилизмом своего идола, скандирует: «Володя Приз! Россия, очнись!» Сам Володя Приз не ожидает другого, ведь он «был вторым лицом демократической партии „Свобода выбора“ и самым сексуальным мужчиной года. Его любили барышни и старушки. Его называли „сынком“ и „братишкой“. Его потенциальный электорат на семьдесят процентов состоял из людей-лютиков. Он обещал им спокойствие и сытость. Он говорил о добре, справедливости, всеобщем братстве» (с. 442), понимая, что толпа именной такой «лапшой на уши» утешается 17).

Слово «приз» в тексте романа употребляется в трех значениях: Приз — это фамилия героя, «приз» — это награда избирателям, это также перстень — «приз победителям"18. Эта очевидная тавтология — логически замкнутый круг, подчеркивающий ирреальность персонажа. Само слово «приз» — калька с иностранного языка; фамилия и идеология персонажа тоже не русские. Говоря словами Порфирия из романа Достоевского (1976, 156), герой сам «перевод с иностранного». Идеология Приза — это крайний эгоизм и человеконенавистничество, это безобразная смесь нацизма, цинизма и плохо понятой идеи «сверхчеловека». В нем нет ничего, что считается человеческим, нет сочувствия ближнему, сострадания, любви и уважения. Стремление автора показать, что Приз только тело, пустая оболочка без души, очевидно. Вот каким его видит Маша: «он энергично двигал челюстями, жевал жевачку. Глаза его были пусты и прозрачны» (с. 24). Он человек только по форме его тела, но у него нечеловеческая сущность, он именно подмена человека. Насколько важно в этом контексте его имя, Владимир, читатель может судить сам. Этимологически — это имя того, кто владеет миром. Кроме того, Приз тезка Ленина, Жириновского, Путина, если ограничиться популярными лидерами. Но, представляется, еще важнее тот факт, что имя русское и как таковое намекает на проявления экстремального национализма в некоторых кругах русского общества. Размышляя о причинах этого явления один из персонажей романа, немец Рейч, говорит:

 

— Знаете, в чем главная проблема русских? Вы до сих пор переживаете опыт своего тоталитаризма как жертвы, тем самым полно- стью снимая с себя ответственность. Мы немцы, наоборот, считаем себя виновниками своего национального кошмара. […] Комплекс вины делает нацию сильной, комплекс жертвы — слабой. Жертва себя жалеет и все себе, любимой, прощает. Знаете, чем это пахнет? (с. 295–296) 19

 

В романе еще два персонажа — Мэри Григ и Генрих Рейч, — наблюдения которых дополняют характеристику Приза и доносят идеологический замысел романа до читателя. О связи Рейча с Призом сказано мало, но в структуре романа Рейч — точка, к которой сходятся сюжетные нити в пространстве и во времени. Он немецкий журналист, связан со многими террористическими и шпионскими организациями. Не выделяя ни одной из них, он просто «торговал информацией» (с. 134), поэтому Кумарин считает его «авантюристом и пройдохой» (с. 76). С ним связаны криминальный и детективный мотивы. Однако наиболее интересным образом его роль проявляется в создании исторического мотива, существование которого доказывает, что нацизм — не просто «видение» Василисы или болезненная философия Приза, что Штраус и такие, как он, действительно жили и оставили отпечаток на судьбе миллионов20.

Рейч одновременно и жертва нацизма, и носитель его идеологического наследия. Он является жертвой негуманных экспериментов Штрауса, целью которых было «производить» искусственно, в лаборатории, чистокровных арийцев. Рейч вырос в гитлеровском питомнике, не зная ни семейной жизни, ни родительской любви (с. 251). Он носитель нацизма потому, что он создан этой системой и не в состоянии активно ей противодействовать. Об этом свидетельствует даже его фамилия, которая в транслитерации на латинский алфавит — Reich. Она не только созвучна с фамилией известной летчицы и сторонницы Гитлера, Ганны Райх, но и омоним Третьего рейха.

Рейч — тот, кто, как никто другой, понимает суть и опасность нацизма, но он также циник, который предпочитает наблюдение активному противодействию. Деньги — основа его жизненной философии. В своей лавке он продает «антиквариат времен нацизма и Второй мировой войны» (с. 135), где, между прочим, находится также оригинальная пепельница Гитлера, с тремя обезьянами. Комментируя, он поясняет: «первая мартышка зажала лапками глаза, вторая уши, третья рот. Все три очень симпатичные. Материал — бронза. Работа довольно тонкая. Аллегория грубовата: не вижу, не слышу, молчу» (с. 236–237). В пояснениях Рейча сделан акцент на внешнюю характеристику пепельницы: такова стратегия повествования, отвлекающая внимание от самого главного. Аллегория действительно «грубовата», но вполне соответствует жизненной философии Рейча, так как мартышки — воплощение равнодушия. Как написал Бруно Ясенский в романе Заговор равнодушных (1936, 5: 72), романе об угрозе нацизма (со скрытым намеком на извращения сталинизма): «[…] Бойся равнодушных — они не убивают и не предают, но только с их молчаливого согласия существуют на земле предательство и убийство».

В идейном замысле романа Рейч — персонаж, который иллюстрирует тезис, что равнодушие — это тоже одна из масок зла. Лично считая себя жертвой нацизма и испытав тайные свойства перстня, он не решается выбросить его и тем самым прекратить существование зла, а, руководствуясь равнодушием и жадностью, продает его Владимиру Призу, который — по его собственным словам — «купил перстень, не торгуясь, не задавая вопросов. Тогда мне стало ясно, о каком призе и о каких победителях шла речь» (с. 270).

Особую роль в структуре персонажей романа играет молодая женщина, Мэри Григ. Ей отведена роль разоблачения зла, замаскированного в современном мире21. Она «стопроцентная» (с. 23) американка, выпускница Гарварда и исследователь ЦРУ. Мэри Григ отправлена руководством ЦРУ в Мо- скву, чтобы помочь Рязанцеву в выборной компании политической партии «Свобода выбора», поддерживаемой правительством США. Но Мэри Григ — она же Маша Григорьева, дочь бывшего сотрудника КГБ, русского дипломата, сбежавшего к американцам и работающего на ЦРУ. После падения СССР он сотрудничает с ФСБ и принимает участие в совместном расследовании мировых террористических организаций. Маша попала в Америку двенадцатилетней девочкой. Она «говорит по-русски почти без акцента» (с. 271), понимает ментальность русских и дружит с молодым офицером русской полиции — Арсеньевым. В идейном аспекте романа важно, что, благодаря своим политическим и личным связям и профессиональному опыту психолога, именно она раскрывает тайну преступления 22.

Главная задача Мэри-Маши в структуре романа — наблюдать за карьерой Приза и делиться с читателем своими впечатлениями. Маша наблюдает за молодым красивым актером сначала с интересом, но позже с растущим беспокойством, поскольку «он сумел стать точкой пересечения больших денег и большой народной любви» (с. 26). Она подозревает в нем намерение стать «фюрером всея Руси» (с. 272), и хотя над ней смеются, параллели для нее очевидны: «Гитлера даже после тридцать третьего года многие считали шутом, марионеткой» (с. 271). Наблюдая отношение толпы к обожаемому кумиру, Мэри Григ приходит к выводу, что «прикажи он [им] встать на четвереньки и захрюкать или бросится со скалы без страховки, и они с восторгом сделают это» (с. 23). Она замечает, что «улыбка Приза обладала волшебным свойством. Она отражалась в чужих лицах, как в зеркалах, и даже самые мрачные скептики невольно улыбались в ответ» (с. 642). Представляется, что взгляды Мэри Григ совпадают с точкой зрения автора, так как ее трезвый взгляд на происходящее часто перекликается с тем, о чем Дашкова говорит в других книгах и публицистике, включая интервью 2006 года, в котором она говорит об «истерическом обожании» Гитлера и Сталина. Мэри тоже считает, что «если появится магнит и создаст центростремительное движение, если кому-то удастся объединить под своим флагом энергичные стада молодежи, они превратятся в серьезную силу» (c. 25). По ее мнению, Приз обладает такой силой, поскольку он довел манипуляцию сознанием миллионов до совершенства. Он «попзвезда», и у него превосходный пиар (с. 274). Не важно, «кто» он как человек. Важно, за кого он выдает себя — «как» он играет того, кого публика хочет в нем видеть.

Современная популярная культура, как никогда прежде в истории, заворожена формой, доводя до предела искажение классического единства формы и содержания. Сдвиг в восприятии окружающего мира, который постепенно происходил в сознании людей в течение двадцатого века, особенно чувствуется в нынешней России, потому что страна, лишенная опыта интеллектуальной и социальной эволюции к правовому государству, из тоталитаризма попала прямо в «разгул демократии» (выражение Россова 2003). Современная молодежь, у которой нет исторической памяти об ужасах тоталитаризма, предмет особого внимания, ибо это они — будущие политики и лидеры. На них как на свой потенциальный электорат рассчитывают деятели, подобные Призу, который точно знает что:

 

Сейчас в России выросло и окрепло поколение молодых людей, для которых главная ценность — они сами. Их не проведешь на мякине, не утопишь в соплях. Они знают, чего хотят, и своего не упустят. Они не корчат постных рож на чужих похоронах и, говоря о деньгах, никогда не добавляют, потупившись, что дело вовсе не в деньгах. Они свободны от гнилой рефлексии. Они не подведут (с. 37).

 

Продолжая свой внутренний монолог, Приз надеется на своих сверстников, которым надоело «притворяться […], разыгрывать любовь к младенцам и старушкам, уважение к научно-академическим придуркам, которые считают себя гениями оттого, что тратят собственную жизнь и государственные деньги на изучение амебы или черепков от ночного горшка тысячелетней давности» (с. 37). Как и он, они тоже знают, что «нужны, вопервых, деньги, и во-вторых, тоже деньги» (там же).

Оценка современной молодежи Призом совпадает с тем, что о молодом поколении думает генерал ФСБ Кумарин, хотя в тоне последнего решительно нет самоуверенности и одобрения, которое присутствует в размышлениях Приза. По мнению Кумарина, оргии и черные мессы очень привлекательны «для миллионов молодых идиотов в Европе, в России, в Америке». Он видит, что «им скучно. Быть нормальным скучно. Просто жить скучно. Ходить каждый день в школу, в институт, на работу — преснятина, картофельное пюре без соли. Уважать и любить родителей, влюбляться, строить семью, греметь кастрюлями, рожать детей — фи, сопли с сахаром» (c. 523). Кумарин винит современную культуру за то, что вместо того, чтобы пробуждать высокие чувства, сосредоточилась на «вечной попытке внушить себе и миру, что самое главное в человеке находится внизу. Брюхо, задница, половые органы. Все выше брюха, недостойно внимания художника» (там же). Понятно, что Кумарин — бывший советский аппаратчик, и его критика всяких измов односторонняя23. Однако в его словах подтверждение того, о чем в романе говорится многократно и что в этой статье определяется как потеря равновесия между формой (т. е., материей, здесь, ниже брюха) и содержанием (т. е., духовной стороной жизни, — выше брюха). В итоге, роман доказывает, что равновесие утрачено в результате невежества, сознательной манипуляции, недоразумения и, в конце концов, поверхностного и вещественного отношения людей ко всем и ко всему. С целью усиления такой интерпретации, автор опять прибегает к образу, который по своей визуальной природе тесно связан с гротескным видением мира24. В восприятии Василисы эта идея выражена в связи с ее ощущениями после поп-концерта, на котором она недавно присутствовала: «На сцене скачет маленькая безобразная фигурка, мотает жидкими сальными патлами, выкрикивая нечто бессвязное в ритме тяжелых музыкальных волн […] тысячи рук тянутся вверх, качаются, […] Не важно, что он поет, какая чушь вылетает из его мокрого рта, […]" (с. 67). Знаменательно, что почти такими же словами характеризуется восприятие Призом ки- нохроники, где показан Гитлер, принимающий парад: «вот тянутся к нему сотни рук, сотни лиц, искаженных сладкой судорогой массового восторга. Слезы. Громовой крик приветствия. […] Совершенно неважно, что он говорил. Люди-лютики слов не слышат» (с. 400–401).

 

* * *

 

Вместо заключения вернемся к совету Иваницкой относительно трезвого, спокойного критического обсуждения произведений массовой литературы, тем более что в ее статье предлагается метод, по которому «влияние масскульта можно снизить». Допустим, что не все произведения масскульта настолько вредны, что их влияние требует именно такого вмешательства критики. Предложенный в этой статье анализ книги Полины Дашковой пытался доказать, что есть среди массовой литературы произведения, заслуживающие внимания. Однако, верно, что вопро- сы, предлагаемые Иваницкой (2005, 12), кстати, и содействуют выработке критического взгляда на продукты, создаваемые массовой культурой у ее потребителей. Но пока, пишет Иваницкая, «учитель литературы не заговорит о Дарье Донцовой. Учитель истории не обсудит с учениками какую-нибудь „Бедную Настью“». Эхом ее слов размышления героини Приза, Василисы, с унынием вспоминающей экзамен по литературе: «Тема природы в лирике Лермонтова» (с. 66). Возникает вопрос, насколько релевантны эстетические искания эпохи романтизма для современной молодежи, которой приходится жить в мире, где единственные указатели успеха — деньги и внешняя красота, причем не натуральная красота, а красота журнальных моделей с «гладкими, вылизанными компьютерным способом личиками» (с. 47). Раньше упоминалось описание пионерского лагеря и статуи пионерки, мотив, в котором чувствуется скрытая ностальгия по однозначности идеологии, которую этот мотив символизирует. Он напоминает о понятности установленной этой идеологией иерархии авторитетов, о четких границах между тем, что считалось своим, хорошим и красивым, и тем, что система отвергала как чужое, плохое и лишенное этической и эстетической красоты. С этим «светлым» прошлым сопоставляется в романе криминальное настоящее, пионерским идеалам бросает вызов поколение безыдейной современной молодежи. Исчезли давние идеалы, указания, правила жизни и авторитеты, которыми руководствовались советские поколения; на их месте возникают другие, с другими моральными принципам и с другой идеологической подоплекой. Мэри Григ замечает: «Получилось, что сегодня в России нет авторитетов, даже само слово вызывает ассоциацию исключительно с уголовниками» (с. 23). Своевременность романа и в том, что он подсказывает вопрос: не стоит ли вместо романтической концепции природы обсуждать со школьниками некоторые произведения современной популярной литературы, не столько как «противоядие» против масслита, как хочет Иваницкая, а как ключ к пониманию и критической оценке действительности, в которой господствуют «свобода выбора» и ненадежность внушаемых СМИ ценностей. Похожую мысль находим также в итогах обсуждаемой во вступлении статьи Фиске. Американский культуролог предлагает обсуждение популярной культуры с учениками и студентами не только потому, что такое обсуждение «уничтожит барьер между академией и повседневной жизнью, но и потому, что оно в состоянии сделать отношения между преподавателями и студентами более открытыми; такое обсуждение снимет с профессора-критика ответственность за обладание ключом к пониманию истинного смысла текста и ответственность, которая связана с ролью арбитра в его интерпретации. Обсуждения популярной культуры помогут установить отношения вернее на уровне сотрудничества, нежели указаний». Можно только добавить, что роль литературоведения — помочь осмыслить стратегии изображения и приемы литературной продукции масслита, которые вносят новое в понимание современной действительности.

 

ПРИМЕЧАНИЯ

 * Автор с благодарностью признает финансовую поддержку Университета Южной Африки (UNISA), благодаря которой возможным стало участие в конференции в Киеве (2008), где был представлен сокращенный вариант этой статьи.

1 Заметно, что Фиске рассматривает популярную культуру более обобщено, чем большинство исследователей (русских и западных), которые считают, что популярная культура — это «американский тип культуры» (см.: Рахимова 2008).

2 Конечно, тут не утверждается, будто Дашкова описывает реальную жизнь, по крайней мере, не в таком смысле, в каком, говоря о восприятии «женских детективов» читателями, пишет Иваницкая (2005, 13–17).

3 Сама Дашкова (2006) числит его как «и другие», как будто сама не уверена, можно ли ставить Приз рядом с пользующимися большим успехом детективами Кровь нерожденных, Питомник или Образ врага.

4 В книге Эйхманн в Иерусалиме Арендт (Arendt 1963) пишет о «банальности зла», утверждая, что большинство нацистов были честными бюрократами, хорошими гражданами, семьянинами, любившими своих детей и жен. О «банальности зла» также в романе Приз: «В какой-то момент нематериальная субстанция, сотканная из миллиардов мельчайших частиц банального, повседневного человеческого зла, вдруг становится материей» (с. 258).

5 Современность здесь понимается не только как определенный период временного измерения, но, прежде всего, как своеобразная концепция мира, формировавшаяся в искусстве и философии на переломе ХIХ и ХХ веков, целью которой было его переосмысление.

6 В романе перстень наделен сверхъестественной силой, его история начинается в 1933 году, когда он становится элементом обрядов нацистского оккультного общества «Черный орден» (см. с. 242). Оказав- шись на пальце случайного человека, перстень вызывает кошмарные видения, необъяснимые сдвиги во времени, немоту. Для избранных, таких, как Приз, он становится амулетом и талисманом, гарантирующим успех. В структуре романа роль перстня можно рассматривать в качестве «фантастического предположения», функцию которого объясняет Ю. В. Манн (1966).

7 Переживания Василисы относятся, скорее, к категории гротеска, нежели оккультизм. Повествование амбивалентно и постоянно балансирует на границе объяснения видений ее болезненным состоянием. В контексте содержания книги образы, которые появляются в ее видениях, подтверждаются в другом месте другими персонажами как неоспоримая действительность. Этим приемом часто пользовался Гоголь. В типичной для гротеска манере реальное и нереальное — объединены. Говоря о гротеске, надо добавить, что переживания Василисы можно рассматривать лишь в категории «болезненного гротеска» (morbid grotesque), так как в них совершенное отсутствие элемента веселия (ср.: гротеск, как «юдоль плача и смеха», vale of tears and laughter, Thompson 1969, 63).

8 Для сравнения стоит посмотреть редакторскую статью в журнале Anaesthesia (Bogod 2004), где автор пишет о том, что сегодня есть попытки использовать в науке результаты этих «морально отвратительных» и «научно ошибочных» экспериментов, вопреки Хельсинской декларации о этических принципах научных исследований в медицине (1964).

9 Например, Стасова считает, изображение Гитлера в романе карикатурным, упуская с виду факт, что роман диалогический; в нем постоянно перекликаются «голоса» как персонажей, так и повествователя. Иногда невозможно различить чей «голос» излагает свою точку зрения. В случае Гитлера его изображение — это перцепция Приза, а не «карикатура», созданная автором, тем более наподобие «советских времен», как это видит Стасова (2004). Однако, правда, и Приз, и Гитлер карикатурны в своем моральном вырождении, но разница знаменательна. Надо добавить, что образ Гитлера и его ближайшего окружения в романе Дашковой во многом похож на изображение тех же Ганом в книге Ева Браун: жизнь, любовь, судьба (2000).

10 В этом и признак современного гротеска. Например, в гротеске предыдущих эпох чествовалось вмешательство демонических сил. Современный гротеск часто ироничен и доказывает, что для того, чтобы наш мир стал невыносимым адом, черт не нужен, поскольку люди достаточно способны превратить свой мир в геенну. (См.: Krzychylkiewicz 2006, 44).

11 Название партии симптоматично своей скрытой иронией, поскольку сама «свобода» выбора — недостаточна, демократизм, внушаемый названием, чисто формальный. Как в случае любого решения, и здесь надо решать, не только понимая сущность альтернативных компонентов, но и принимая их равноценными. Этого не понимает даже лидер партии Рязанцев, которого Приз хочет сместить. Реагируя на колебания Мэри по поводу Приза, Рязанцев говорит, что Россия свое отстрадала и у нее теперь «надежный иммунитет» (с. 273). Он считает, что «сегодня в России фашизм невозможен. Тем более он не может зародиться внутри партии, идеология которой в принципе исключает любые проявления нацизма и насилия» (с. 272).

12 Сходство с Преступлением и наказанием вводит интересную перспективу в интерпретацию Приза. На некоторые аспекты этого сходства ука- зано в Krzychylkiewicz 2008.

13 В этом тоже важная разница между романом Дашковой и остальной продукцией популярной литературы, в которой «убийство оказывается лишь деталью» (см.: Иваницкая 2005).

14 Биография дяди, генерала Жоры, похожа на биографию реального лица, генерала Димы — Дмитрия Олеговича Якубовского в книге Бандитская Россия (ср.: Константинов и Дикселиюс 1997: 487–510). Крими- нальный мотив Приза во многом можно соотнести с тем, о чем говорится в этой книге (нп., с. 98).

15 Этот механизм суммируют слова Оптимистенко в «Бане» Маяковского (VI действие): «…нам все равно, какое лицо стоит во главе учреж- дения, потому что мы уважаем только то лицо, которое поставлено и стоит».

16 Анна Стасова (2004) считает, что в романе Дашковой ирония не обнаруживается.

17 Приз научился у Гитлера, что слова маловажны, на них никто не обращает внимания, если их произносит кумир толпы: «Гитлер говорил такие глупости, такие банальности, что казался не то что ненормальным — нереальным, почти привидением» (с. 400).

18 То, что перстень является призом победителям, поясняет Генрих Рейч (с. 270), у которого Приз купил этот перстень, — «что-то вроде целебного талисмана» (см.: с. 269, 617–618, 631).

19 Ср. c наблюдениями Светланы Бойм (Boym 2001: 57–71). Опасения насчет русского «фашизма» вызывают у многих, например, молодежная организация «Наши» (с кличкой «Путинюгенд», слышимой в некоторых кругах), существование Национальной Социалистической партии России, как и спорадические атаки на «инонациональных». О своих наблюдениях относительно этой темы говорит сама Дашкова в (2006).

20 Верен ли исторически факт существования гитлеровского врача с фамилией Штраус — маловажный, поскольку псевдо-научная деятельность Штрауса вполне совпадает с такими же исследованиями исторически реальных лиц: Йозефа Менгеле — в области генетики и Сигмунта Рашера — в области поведения человеческого организма при низких температурах (например, см. Bogod 2004).

21 О возможности ее роли в романе как porte parole автора см.: Кшихилькевич 2008.

22 Для читателя этой тайны вообще не существует, поэтому ее роль в Призе второстепенна, поэтому и детектив как жанр романа своеобразный. Вообще, как справедливо замечает Максим Борщев в Книжной витрине (сентябрь 2004): «этот роман далеко выходит за рамки [детектива]. Я бы сказал, что это вообще не детектив, скорее наша (российская, американская, международная, да еще бог знает чья!) реальность. Реальность, которая страшнее того, чем нас ежедневно пугают по телевизору в вечерних „Новостях“. Реальность, которую никто не воспринимает всерьез, потому, что она слишком страшна. Ведь гораздо легче прятать голову в песок, согласитесь? Как говорится, „зло торжествует, когда хорошие люди упускают возможность противодействовать“».

24 Хотя взгляды Кумарина намекают на взгляды Бахтина, изложенные в книге о Рабле, его философия далека от бахтинской интерпретации карнавала.

25 Об этом в книге МакЭльрой (Mc Elroy 1989, 7): " Будучи эстетической категорией, гротеск — физический, главным образом, визуальный […] в литературе эта визуальность создается при помощи повествования и описания, вызывающими сцены и образы, которые представляются гротескными».

 

ЛИТЕРАТУРА

 

Борщев, Максим. 2004. «Полина Дашкова. Приз." Книжная витрина. Сентябрь.

Дашкова, Полина. 2004. Приз. Москва: Астрель.

--. 2006. «Если писателя тянет к власти — значит у него творческие проблемы (Интервью)." Новые известия 3 March. http://www.newizv.ru. [05/06/2007]

Ган, Нерин. 2000. Ева Браун: жизнь, любовь, судьба. (Gun, N. E. Eva Braun. Leben und Schicksal; transl. from German by I. v. Rozanova). Москва: Астрель.

Иваницкая, Елена. 2005. ««Десантный нож в сердце ближнему». Масслит как школа жизни." Дружба народов 9. http://magazines.russ.ru/ druzhba/2005/9/iv11-pr.html. [22. 04. 2008].

Иванова, Кристина. 2007. Интервью: Полина Дашкова: «Ничего кроме огорчения и нервотрепки экранизации моих романов мне не принесли». Электронная газета Татарстана. 17 мая. http://intertat.ru/?st=1&pg= 8&bl=1&md=3&iddoc6251. [22. 04. 2008].

Иванова, Наталия. 2002. «Почему Россия выбрала Путина: Александра Маринина в контексте современной не только литературной ситуации." Знамя 2: 198–206. http://magazines.russ.ru/znamia/2002/2/iv-pr.html. [22. 04. 2008] .

Иванова, Наталия. 2007. «Сюжет упрощения." Знамя 6: 185–194.

Константинов, Андрей и Дикселиус, Малколм. 1997. Бандитская Россия. Санкт-Петербург: Библиополис; Москва: Олма Пресс.

Костина. А. В. 2005. Популярная культура. Энциклопедия гуманитарных наук. № 3, с. 213. http://www.zpu-journal.ru/zpu/2005_3/Kostina2/33.pdf

--. 2006. Массовая культура: аспекты понимания. 28 Знание. Понимание. Умение, № 1. http://www.zpu-journal.ru/zpu/2006_1/Kostina/4.pdf http://www.zpu-journal.ru/zpu/2005_3/Kostina2/33.pdf

Кузнецова, Анна. 2008. «Три взгляда на русскую литературу из 2008 года». Знамя. № 3. http://magazines.russ.ru/znamia/2008/3/kul5-pr.html [08.04.2008]

Кузьмин, Дмитрий. 2001. «В поисках мейнстрима." Литературная газета 18–24 апрель, стр. 10.

Лебедева В. Г. 2007. Вторая половина XIX — первая треть XX века. Судьбы массовой культуры России. СПб.: Изд-во С.-Петерб. ун-та. с. 38–46. http://ec-dejavu.ru/m-2/Mass_culture-2.html

Левина, Мария. 2002. «Читатели массовой литературы в 1994—2000 гг. — от патернализма к индивидуализму." Мониторинг общественного мнения: экономические и социальные перемены 4: 30–36.

Манн, Юрий В. 1966. О гротеске в литературе. Москва: Советский писатель.

Мясников, Виктор. 2001. «Бульварный эпос." Новый мир 1: 150–158.

Рахимова М. В. 2008. «О популярной культуре США». http://www.zpu-journal.ru/e-zpu/2008/4/Rakhimova/

Россов, Стас. 2003. «Бескрылые качели." Книжное обозрение. 11.09. http://www. Knigoboz.ru/news989.html. [22. 04. 2008].

Стасова, Анна. 2004. «Теряя чувство реальности." Книжное обозрение. 28 июня, http://www.knigoboz.ru/news/news1867.html. [9 октября, 2007].

Черняк М.А. 2005. «Категория «автора» в массовой литературе." Феномен массовой литературы ХХ века. СПб.: Изд-во РГПУ им. А. И. Герцена, с. 152–178. http://ec-dejavu.ru/p-2/Popular-literature.html

Чупринин, Сергей. 2004. «Жизнь по понятиям." Знамя 12:140–155.

Ципляков, Георгий. 2001. «Зло, возникающее в дороге, и Дао Эраста Фандорина." Новый мир 11: 159–181.

Arendt, Hannah. 1967. The origins of totalitarianism (3rd edition). London: George Allen and Unwin Ltd. Иов? Франциск? Блаженный. дикое поле № 13 (2009)

--. 1963. Eichmann in Jerusalem. New York: The Viking Press. Badiou, Alain. 2001. Ethics. An essay on understanding of evil. Translated and introduced by Peter Hallward. London, New York: Verso.

Bogod, David. 2004. «Editorial 1, The Nazi hypothermia experiments: Forbidden data?» Anaesthesia 59, pp. 1155–1159.

Boym, Svetlana. 2001. The future of Nostalgia. New York: Basic Books.

Fiske, John. 1995. «Popular culture." In: Lentricchia, Frank, McLaughlin, Thomas (eds.). 1995. Critical terms for literary study (2nd edition). Chicago and London: The University of Chicago Press, pp. 321–335.

Kayser, Wolfgang. 1981. The grotesque in art and literature. New York: Columbia University Press.

Krzychylkiewicz, Agata. 2006. The grotesque in the works of Bruno Jasienski. Bern: Peter Lang.

--. 2008. «Ideological debate in the novel Prize by Polina Dashkova." Zeitschrift fur Slavische Literatuur 65, 2:1–29.

Mc Elroy. 1989. Fiction of the modern grotesque. New York: St. Martin’s Press. Thomson, Philip. 1972. The grotesque. London: Methuen.



КОММЕНТАРИИ
Если Вы добавили коментарий, но он не отобразился, то нажмите F5 (обновить станицу).

Поля, отмеченные * звёздочкой, необходимо заполнить!
Ваше имя*
Страна
Город*
mailto:
HTTP://
Ваш комментарий*

Осталось символов

  При полном или частичном использовании материалов ссылка на Интеллектуально-художественный журнал "Дикое поле. Донецкий проект" обязательна.

Copyright © 2005 - 2006 Дикое поле
Development © 2005 Programilla.com
  Украина Донецк 83096 пр-кт Матросова 25/12
Редакция журнала «Дикое поле»
8(062)385-49-87

Главный редактор Кораблев А.А.
Administration, Moderation Дегтярчук С.В.
Only for Administration