Интеллектуально-художественный журнал 'Дикое поле. Донецкий проект' ДОНЕЦКИЙ ПРОЕКТ Не Украина и не Русь -
Боюсь, Донбасс, тебя - боюсь...

ИНТЕЛЛЕКТУАЛЬНО-ХУДОЖЕСТВЕННЫЙ ЖУРНАЛ "ДИКОЕ ПОЛЕ. ДОНЕЦКИЙ ПРОЕКТ"

Поле духовных поисков и находок. Стихи и проза. Критика и метакритика. Обзоры и погружения. Рефлексии и медитации. Хроника. Архив. Галерея. Интер-контакты. Поэтическая рулетка. Приколы. Письма. Комментарии. Дневник филолога.

Сегодня суббота, 20 января, 2018 год

Жизнь прожить - не поле перейти
Главная | Добавить в избранное | Сделать стартовой | Статистика журнала

ПОЛЕ
Выпуски журнала
Литературный каталог
Заметки современника
Референдум
Библиотека
Поле

ПОИСКИ
Быстрый поиск

Расширенный поиск
Структура
Авторы
Герои
География
Поиски

НАХОДКИ
Авторы проекта
Кто рядом
Афиша
РЕКЛАМА


Яндекс цитирования



   
«ДИКОЕ ПОЛЕ» № 11, 2007 - В ПОЛЕ ЗРЕНИЯ

Кораблев Александр
Л.Стародубцева
Украина
Донецк

Странник



СТРАННИК

(мужская версия)

 

До моего отъезда из Харькова остава- лось часа два или три, и мы решили просто прогуляться по городу. Конечно, я знал, что здесь жили или бывали многие известные литераторы, но никак не думал, что этот город — сама литература, окаменевшая в до- мах, улицах, скульптурах.

— Вот здесь, — рассказывал мой това- рищ, — жил Хлебников, а там — Чичибабин. А в этом доме арестовали Вве- денского, но далеко везти его не пришлось — тюрьма находилась рядом…

Но интереснее всего был сам рассказчик, тоже один из персонажей литературного Харькова — филолог, поэт, литературный критик, этнограф Михаил Красиков. К тому же — автор книги о своем городе.

Прогуливаясь, мы заходили в художественные галереи, и я удивлялся необычайной, немного неотмирной, пьяняще-богемной атмосфере, кото- рая, казалось бы, давно должна была выветриться из нашего времени. К нам подходили художники, поэты, издатели. Начинались разговоры, но не пустые и не праздные. Чуть ли не с каждым, кто подходил, у Красикова были какие-то дела, творческие проекты. Возникало впечатление, что все литературные и художественные направления этого города так или иначе связаны с этим человеком, хотя ни одно из них может привязать его к себе. Он всюду свой и везде ничей.

И так же, как по городу, таким же очарованным странником, как и его земляк Григорий Сковорода, с рюкзачком, похожим на котомку или сло- женные крылья, — он проходит по литературе. Удивляясь, что она еще суще- ствует. Радуясь, когда встречается что-то стоящее, настоящее. Потому что для настоящего у него всегда найдутся слова — точные, емкие, честные.

Правда, как только представляется возможность, он уезжает из города. Странствовать. Собирать рассыпанный и исчезающий этнос. Этнографиче- ские экспедиции стали не только его профессиональной обязанностью, но и творческой потребностью. Быть ближе к жизни, к чистым родникам.

Но он не просто собиратель, он филолог и философ. Его диссертация — о целостности литературного произведения. По сути же — это была кни- га о Льве Толстом. Можно догадаться, почему именно о нем: это книга и о себе тоже. О том, как чувствовать землю и видеть небо над собой.

«Харьков для меня — филологическая пустыня», — как-то сказал он. Может, поэтому он часто бывает в Донецке, где его считают своим. Но в до- нецкую филологию Красиков привносит свое, особенное представление, исповедуя не литературоведение, а литературовидение. Живое, зрячее, остро чувствующее и деятельное. Его теория литературы вовсе не суха, она, как древо, пышно зеленеет.

Поражает работоспособность Михаила Михайловича — количество предисловий, представлений, обзоров, рецензий, статей. И везде — неза- емная мысль, живое чувство, ясный и внятный слог.

Событием литературной жизни стала его «Антология современной русской поэзии» (Харьков, 1998). И, может, не менее важными, чем собран- ные в ней стихи, были антологические принципы, которые в ней утверж- дались. Во-первых, авторы располагались в алфавитном порядке и были представлены одинаковым количеством произведений. Читатель должен был увидеть и уразуметь: все поэты равны перед Поэзией, независимо от их творческого стажа, известности, регалий и т. д. Во-вторых, составитель брал на себя полную ответственность за отбор имен и текстов.

Имел право. Потому что — сам поэт. И сам же поэтически сформули- ровал главный критерий своего отбора:

Поэт — это сумасшедший,

У которого всегда одна новость:

— Христос воскрес!

Не знаю, насколько универсально это определение, но, по-моему, это очень точное самоопределение.

 

А. К.

СТРАННИК

(женская версия)

 

Кто он? Человек, превратившийся в легенду? Легенда, превратив- шаяся в человека? Странный он, этот человек — всему в этом мире чужой и всему этому миру свой. Затерявшийся где-то между здесь-и-теперь и там-и-тогда. Человек, который, собственно, мог бы жить в любом месте и любом времени, ибо во всяком месте он был бы неуместен и во всяком времени — несвоевременен. Странно-страннический, от всего равно от- страненный и ко всему равно пристрастный. Кандидат наук с душой хип- пи. Бродячий этнограф, филолог-пилигрим, «философ в мандрах». Поэт от Бога. Словом, человек sub specie marginalis.

Попробую набросать его портрет. Первое. Романтический облик. Ни дать ни взять, пиит XIX века с растрепанным томиком Парни. Мог бы играть Пушкина без грима. Второе. Взгляд. Лучистый, добрый, изнутри несколько лукаво подсвеченный. В сущности, это взгляд ребенка. Умно- го, упрямо не желающего взрослеть ребенка. Третье. Знаменитая сумка. Тексто-вместилище, вечно переполненное какими-то книгами и рукопи- сями, дисками и записями (omnia mea mecum porto). «Сумка Красикова» — это символ, опознавательный знак вселенной бурлящего литературно- го потока. Что-то вроде борхесовской бесконечной «Книги песка» — здесь всегда что-то новое и никогда невозможно вернуться к тому, что было вче- ра. Четвертое. Диктофон. Извечный диктофон в руке, простертой к миру в надежде на милостыню нового звука, подаяние нового слова, рифмы, сти- ха… Наконец, пятое. Блокнот. Вы когда-нибудь видели этот феноменаль- ный «блокнот Красикова»? Если нет, представьте сшитую пачку пожел- тевших помятых салфеток, испещренных безумным орнаментом, слегка напоминающим то ли арабскую вязь, то ли санскритскую тайнопись, то ли шумерскую клинопись. Совершенно нечитаемые иероглифы «блокно- та Красикова», на мой взгляд, непременно должны стать и когда-нибудь станут экспонатами художественных галерей мира — как одна из реализо- ванных метафор ускользающих от разума «письмен Бога», как образ абсо- лютной тщеты попыток фиксации нефиксируемого витального жеста.

Внешне этот человек всегда в самой гуще людей и событий, внутрен- не — должно быть, бесконечно одинок. Вовне направлены его улыбки, вовнутрь — его боли. Метафизически бездомный и везде чувствующий себя как дома. Властный над всем, что подвластно поэзии бытия, и непод- властный прозаичной власти быта. Уверенный, ибо уверовавший. Верный и доверчивый. А эти его доверительно-трогательные интонации: «Сегод- ня встреча с поэтом таким-то… Вы придете?», «Вышел сборник такой-то… Вы читали?» Бесприютный, но всем готовый дать приют. Неприкаянный какой то, или скажем так: неуемный… Очень уж неспокойный, хотя с ним почему-то чувствуешь себя спокойно.

Словом, человек-парадокс. Бесцеремонно тактичный. Скромный до неприличия. Невесомо тяжкий и невыносимо легкий в общении. Настыр- ный в своей неназойливости. Изысканный в своей неприхотливости. Не- терпелив, но может терпеть годами. Требователен и весьма, но, Боже мой, сколь малы эти требования — разве что дышать, читать стихи и вообще «быть», причем не просто, а «быть свободным». Неприступный в своей уязвимости. Открытый в своей закрытости и почти герметичный в своей беззащитной распахнутости. Умудренный в своей наивности и наивный в своей умудренности. Известный всем и, по сути, не известный никому, всем знакомый незнакомец. Человек-оксюморон. Вежливый грубиян. За- стенчивый бунтарь. Рафинированный, знающий, эрудированный и очень уж не простой «простец». Предельный эгоцентрист? Да. Но такой, для ко- торого эго самости всегда укоренено в ком-то Другом.

Круг его интересов воистину неохватен, ибо, наверное, это та самая сфера, центр которой везде, а границы нигде. Но как, скажите, как ужива- ются здесь Толстой и Достоевский, Бахтин и Бубер, Витгенштейн и Камю? Как нераздельно и неслиянно сцеплены в этом уме проблема целостности и чувство экзистенциальной заброшенности? Каким непостижимым об- разом в этом сознании слобожанские сказки перетекают в даосские прит- чи, а утонченные рифмы Серебряного века переплетаются с брутальной поэтикой украинского анекдота, студенческого фольклора и граффити Он повсюден и всеяден, этот человек-легенда. Его можно увидеть (или точнее так: его невозможно не увидеть) на открытии новой выставки, на очередном литературном вечере, на презентации книги, на международ- ном семинаре, в научной экспедиции. Он везде… и нигде, ибо нескончае- мо погружен в глубочайшее, сокровеннейшее. В тот звук тишины, на дне без-дны которого — отзвук его Божьего дара. Отрешенный, отвлеченный. От-реченный от речей и приреченный к Речи. И еще: об-реченный — ис- кать не находя и находить не ища среди множества слов свое единственное единство Слова.

 

Лидия СТАРОДУБЦЕВА



КОММЕНТАРИИ
Если Вы добавили коментарий, но он не отобразился, то нажмите F5 (обновить станицу).

Поля, отмеченные * звёздочкой, необходимо заполнить!
Ваше имя*
Страна
Город*
mailto:
HTTP://
Ваш комментарий*

Осталось символов

  При полном или частичном использовании материалов ссылка на Интеллектуально-художественный журнал "Дикое поле. Донецкий проект" обязательна.

Copyright © 2005 - 2006 Дикое поле
Development © 2005 Programilla.com
  Украина Донецк 83096 пр-кт Матросова 25/12
Редакция журнала «Дикое поле»
8(062)385-49-87

Главный редактор Кораблев А.А.
Administration, Moderation Дегтярчук С.В.
Only for Administration