Интеллектуально-художественный журнал 'Дикое поле. Донецкий проект' ДОНЕЦКИЙ ПРОЕКТ Не Украина и не Русь -
Боюсь, Донбасс, тебя - боюсь...

ИНТЕЛЛЕКТУАЛЬНО-ХУДОЖЕСТВЕННЫЙ ЖУРНАЛ "ДИКОЕ ПОЛЕ. ДОНЕЦКИЙ ПРОЕКТ"

Поле духовных поисков и находок. Стихи и проза. Критика и метакритика. Обзоры и погружения. Рефлексии и медитации. Хроника. Архив. Галерея. Интер-контакты. Поэтическая рулетка. Приколы. Письма. Комментарии. Дневник филолога.

Сегодня суббота, 21 апреля, 2018 год

Жизнь прожить - не поле перейти
Главная | Добавить в избранное | Сделать стартовой | Статистика журнала

ПОЛЕ
Выпуски журнала
Литературный каталог
Заметки современника
Референдум
Библиотека
Поле

ПОИСКИ
Быстрый поиск

Расширенный поиск
Структура
Авторы
Герои
География
Поиски

НАХОДКИ
Авторы проекта
Кто рядом
Афиша
РЕКЛАМА


Яндекс цитирования



   
«ДИКОЕ ПОЛЕ» № 1, 2002 - ПОСОШОК

Верховский Вячеслав
Украина
ДОНЕЦК

Лиза и Робертыч

Вячеслав ВЕРХОВСКИЙ

(В оформлении использованы рисунки Татьяны Константиновой для «Бубенцов»)


    Пушкин! Александр Сергеевич Пушкин, сукин сын, по его же словам, наше солнце... Знал ли он? Предвидел, что случится в последней трети двадцатого века в газете, основанной при его участии в первой трети века предыдущего? Не умаляя гения - да вряд ли...
    Об этом никто никому. Однако, факт, что пару лет назад в Москве был ограблен единственный в мире «Музей человеческой глупости». Тот, что в «Клубе 12 стульев». Сам же «Клуб» рожден в «Литературке», которая и была основана Пушкиным с друзьями. Кажется, сошлось.
    Так вот, музей был ограблен, и обнес его не кто иной, как я.
    А кто не хочет читать откровений воришки, так вот вам начало, с него и не читайте. А остальных прошу пройти со мной...

ЛИЗА И РОБЕРТЫЧ

Слышу звон «Бубенцов» издалёка...

    Часть I. Лиза
    Этот уже забытый сюжет на меня обрушился вместе с книжным шкафом. Чудом оставшись в живых, я вспомнил. Потому что среди выпавших книг заметил ту, которую уже и не искал. А без нее вы б никогда и не поверили. Итак...
    В городе Донецке жила одна женщина. Вообще-то в Донецке женщин куда больше, но такая - была одна. Лиза Соркина. Это другие кто во что горазд, а она творила афоризмы. Каждый день из-под ее пера, как пыль из-под копыт, вылетали десятки мудрых мыслей...
Странность придумывать короткие фразы, словечки и всякие такие обороты я замечал и за собой. Причем давно. Так, шевельнется - грех не записать. А грешить я понапрасну не люблю.
    Однажды я гулял и никого не трогал. Она меня увидела сама:
    - Я о вас слышала много хорошего. Вы Верховский?
    Ну как после такого не признаться!
    - А я мастер меткого словечка Лиза Соркина, - отрекомендовалась просто и бесхитростно.
    И еще ни о чем не догадываясь, я улыбнулся ей:




    - Очень приятно!
    А она:
    - Идемте-пройдемте! - и доверительно взяла под локоток.

    - Нам нужно встречаться! - сказала Лиза ответственно.
    - А зачем?
    - Делиться творческими соображениями. Мы же оба пишем, вы и я. Я, например, афоризмы. И между прочим, я желаю вам добра.
    В дальнейшем отношения с видной донецкой афоризматичкой только укрепились. С Лизой мы рассуждали о природе смеха. Помнится, я поделился наблюдением: нечистая сила боится улыбки, которая (улыбка) равносильна крику петуха. Лиза была умной. Она умела соглашаться.

    На правах мэтра Лиза открывала тайны мастерства: она учила, как с редакторами мне работать. Она и тут была настоящим профессионалом: «Редакторов, Славочка, бери измором, это помогает напечататься». И учила не ради красного словца, а на собственном примере.
    Так, главред одной из местных газеток, которому Лиза поставляла свой афористический товар, спасаясь от нее же, выпрыгнул в открытое окно и при падении со второго этажа сломал себе оба замка на портфеле. А Лиза пёрла, как танком по озимым: уже на следующее утро Елизавета - сфинксом - восседала в знакомой приемной. Увидав живого сфинкса, редактор бурно зарыдал и сдался без боя: Лиза вышла в свет на развороте. А замки на том портфеле редакция оплатила сама.
    Перед Лизой робели и другие газетчики. Они знали: от ее таланта - не укрыться...

    И все же Лизу в редакциях не ценили.
    - Это всё глубокомизмы! - говорили ей скептически.
    - И очень хорошо, - реагировала Лиза незлобиво.
    - Но это никакие не афоризмы! - внушали Лизе. - Вот когда ваши мелочи уйдут в народ и приживутся, торжествуйте, Лиза, а пока...
    Но Лиза была непреклонна. Цену себе она знала.
    Как-то на моих глазах Лиза отловила одного журналиста и, зажав в углу, стала допытываться:
    - Ну как вам мои афоризмы?
    И тут журналист не сдержался:
    - Если честно, это просто ужас!
    Но Лиза не унималась:
    - А что вам понравилось больше всего?
    У Лизы слух был абсолютный: она умела слышать только себя. Но кто из великих без причуд?!
    Завистники и недоброжелатели одолевали Лизу Соркину и дальше. Обзывали: броненосец «Потемкин» в овечьей шкуре. И докатились до того, что придумали единицу измерения ее таланта.
    - А ну? - спросила их ничего не подозревающая Лиза и широко улыбнулась: а кому не приятно, ведь так же?
    - Знаете, Лиза, есть один джоуль...
    В предвкушенье:
    - Знаю-знаю...
    - А единица измерения частоты - один герц, в честь Генриха Герца.
    - О да, я слышала, - польщенная, - про Герца! Ну и что же?

    - А есть, Лиза, один сор. Вопросы есть?
    Бедная Лиза сразу не поняла, потом она не поняла опять же. Но Лизу я по-прежнему ценил.

    Впрочем, однажды я в ней чуть было не разочаровался.
    А было так. Лиза мне часто звонила в любое время дня, пока не начала в любое время ночи: как творческая единица, Лиза обострялась по ночам. И читала, и читала...
    Так, звонят ни свет мне ни заря, а далеко за полночь. Кто? Конечно!
    - Рыба, ты лежишь, я так и знала! - с укоризной.
    Вообще-то в повседневном обхождении она ко мне обращалась не формально, а, мол, рыбка, как дела? Когда же она произносила «рыба», я понимал: нам предстоит серьезный разговор, и Лиза изречет сейчас такое, что впору раз и навсегда отразить на известных скрижалях.
    - Рыба! - не скрою, это меня насторожило. Я понял: ее творчество не терпит отлагательств. И точно. - Послушай, рыба, ты еще не спишь? - и это ночью, но неважно.
    - Лиза, что случилось?
    - Случилось! Я придумала такое - закачаешься! И буду рада посвятить тебе!
    Я, польщенный, заинтриговался не на шутку:
    - А ну скажите!
    - Без труда... алло, алло!.. не вытащишь и рыбку из пруда. Ну как?!
    И это я еще не вру! Сразу я подумал, что ослышался. Лиза об этом догадалась и изрекла повторно: «Без труда...». Она нуждалась в похвале. Но я молчал: я обмер. Лиза тревожно:
    - Алло, алло, рыба, ты слышишь? Ну как?
    Если б это было не со мной, я бы не поверил никогда бы. Лиза настаивала.     Ото сна не отошедший далеко, я выдавил:
    - Ну что сказать вам, Лиза? Ваши шутки... Если честно, среди ночи неуместны. Про «без труда» - я где-то это слышал. И вообще, давайте спать пора.
    Лиза оскорбилась:
    - Не шутка это - это афоризм! Я только что придумала сама! Алло, алло?
    Мне показалось, я схожу с ума. Я был на грани, чтоб перекреститься:
    - А чем докажете, что автор - это вы?
    В поисках доказательств Лиза щелкнула пальцами (в трубке раздался щелчок) - и они тут же отыскались:
    - Клянусь памятью своей первой собаки Культуры! - и в трубку оживленно прослезилась. А это было уже серьезно. Хотя в чем-то и бездоказательно.
    - Я-то, Лиза, предположим, вам поверю, - заметил я ей мягко, - ну а кто с Культурой вашей не знаком?
    - Утро вечера мудренее, - изрекла она укло нчиво.
    Интрига!

    Ситуация, которая сложилась вокруг афоризма «Без труда н е вытащишь и рыбку из пруда», казалось нештатной.
    Уже утром я о ней докладывал русскому фольклористу профессору Бронфону (Украина, Донецк). Ученый с мировым именем, Михаил Овсеевич Бронфон сообщил, что я прав, что случай исключительный, для науки чрезвычайно любопытный и:
    - Возьми с собой Элю, я ей доверяю, как родной, - чтоб разобраться с Соркиной на месте. - Может быть, она сошла с ума, и Елизавету следует проведать.
- А как узнать, она сошла или еще в раздумье?
    - А проведай - и тогда узнаешь.
    И вот уже я и родная бронфонова дочка с инспекторской проверкой колотим в дверь Елизаветы Соркиной.

    Хорошо, что мы с Элей запаслись терпением заранее, а не то бы я не знаю...
    Короче, Лиза, явно отвлеченная от сна, на пороге появилась к нам нескоро. При своих шестидесяти трех она была одета слишком откровенно даже для утра и спросонья даже не стеснялась. Недовольно оглядев меня и дочку Бронфона Элю, Лиза удивилась:
    - В чем, собственно, дело, товарищи?
    Я вздрогнул не на шутку. Что Лиза будет запираться, я почему-то не предвидел. Оказалось - будет. Я:
    - Лиза, или вы мне в полвторого не звонили?!
    - Я?! В полвторого?! Рыба - никогда!
    Дочка Бронфона с мировым именем смотрит на меня во все глаза: мол, кто из нас двоих? Сам я на себя смотреть, конечно, не могу, но живо представляю, какое со стороны это нелепое зрелище. Неужели Лиза мне приснилась?! А Лиза полвторого отрицает. Я, чуть не плача:
    - Так, Лиза, это как же... В полвторого...
    - Я повторяю, в полвторого - никогда. Зачем мне врать, когда я ровно в два! И что же?
    Облегченья мне не скрыть - уже теплей! Ее часы опережали время. Боясь спугнуть, я осторожен и дальше:
    - А не вы ли, Лиза... или мне послышалось? Ваш афоризм про рыбку из пруда...
    С гордостью:
    - А как же?! Я, конечно!
- Эля, ты слышишь?! Она!
    Эля слышала. В жизни видавшая виды и подвиды, она ахнула и свой взгляд на меня как на идиота тут же пересмотрела. И не в пользу Лизы:
    - Елизавета Зиновьевна, я вам со всей ответственностью хочу заявить, что вы, что вы...
    Эля умела тщательно подбирать слова, и Лизу это спасло:
    - А между прочим, у меня есть доказательства! - ввернула она.
    Мы с Элей в один голос:
    - И какие?!
    - Щас!
    В роли творческой кухни Лизы Соркиной выступала кладовка с летними закрутками. За дверью кладовки Лиза оскорбленной невинностью и растворилась. Ее не было около часа.
    - Лиза, отворите! - кричала Эля, потеряв терпение.
    Но Лиза Элю из кладовки пристыдила:
    - Служенье муз не терпит суеты, - и не отворила.
    А пока Лиза искала доказательства, я был вынужден поддерживать светскую беседу с ее попугаем. Лизин попугай - по памяти - цитировал ее лучшие афоризмы, временами срываясь на «дурак!». «Сам такой!» - пикировался я. И мы беседовали дальше...
    Наконец дверь кладовки распахнулась, и победоносная, со следами творческого экстаза, Лиза нам представила вещдоки:
    - Возьмите вам, пожалуйста!
    И вручила нам ворох бумаг.
    - Лиза, это что?
    - И вам еще, что это, не понятно?! Да Господи, мои черновики!
    Мы стали изучать - и обалдели. «Без труда не вынесешь и рыбку из пруда». «Не вынесешь» - зачеркнуто. «Не высунешь», «не высадишь», «не выкинешь» - зачеркнуто. А Лиза нам:
    - Смотрите, нет, смотрите! Это не черновики? И не моя рука? Нет, если не моя, так и скажите!

    Рука была действительно ее, и округлые, с завитушками, буквы, идущие под откос, были ее же. «Не выдерешь», «не выставишь», «не выгонишь», «не выбросишь»... Тонкого стилиста Лизу не могло устроить и «не вычерпнешь»... Не, не, не...» Не вытулишь» - зачеркнуто опять.
    Мастер меткого словечка, Лиза работала над ним - дай Бог каждому. Она шлифовала фразу, доводя ее до блеска, и я не шучу. А вот и окончательная редакция: «Без труда не вытащишь и рыбку из пруда»! Как говорят: умри Бронфон, а дальше вам известно.
    Что Лиза автор - я поверил тут же. Ведь этот случай был не единичный. Так, неоднократно ставилось под сомнение авторство Шолохова, и только когда черновики «Тихого Дона» отыскались, где они, все эти солженицыны?!
    Что Лиза автор - я поверил тут же, а Эля, всё подвергающая сомнению Бронфон:
    - Лиза, все-таки я это где-то слышала.
    - Ах, рыба, неужели вы не знаете, что сейчас везде воруют?! Не успеешь написать - уже выхватывают.
    - И когда у вас успели?! - только и сказала Эля.
    За Лизу я был горд, за Элю жалок. Если честно, талант Е.Соркиной был очевиден даже для слепых.
    - Лиза, почитайте еще что-нибудь из своего.
    - Из своего, - оживилась, - пожалуйста!
    В патетической манере броненосец выставила ногу, как опытный чтец-декламатор, взмахнула рукой и изрекла: - Под лежачий камень - что?
Эля в который раз изменилась в лице:
    - Елизавета Зиновьевна, побойтесь Бога!
    - Уж как я его, Элечка, боюсь, так вам и не снилось!
    - И после этого вы еще настаиваете, что под лежачий камень вода не течет, - это вы?!
    Лиза взглядом оценила нас как полоумных:
    - Да при чем же здесь, товарищи, вода? Повторяю вам в последний раз, - и свой вопрос нам задала по новой.
    К стыду, мы с Элей оказались в тупике. Из тупика нас вывела сама же Лиза. Ей не терпелось нас сразить - и она выстрелила:
    - Под лежачий камень я всегда успею! Вот что такое мой настоящий русский афоризм!
    Потом Лиза задекламировала из нового: «Дружба дружбой, а клин клином», «Красивый череп - украшенье организма!» и, глядя на Элю в упор, «Женщины убыточны!» Попугай, округлившись на ту же Элю, затараторил: «Дженчины убиточны!»
    - Вот вам живой пример, - крикнула Лиза, - как мои афоризмы уходят в народ!
    «Дженчины убиточны! Дженчины!»
    Великодушная Лиза! Груженая закрутками (по сути ни за что) бронфонова Эля впервые попятилась и больше с Лизой Соркиной ничего общего не имела...

    Не знаю, как Эля, но я уже с тех пор не сомневался, что Лиза - наш донецкий самородок. И в вопросах афоризмов с ней сотрудничал и дальше.
    И вот однажды моя наставница Елизавета Соркина хвалит меня самым неожиданным образом:
- Печатаясь в донецкой прессе, рыба, ты у нас засохнешь на корню. А поезжай в «Литературную газету». Меня оттуда трижды прогоняли, но говорят, что ты у нас везучий. Тебе и афоризмы даются полегче: ты ж у нас и в школе был отличник. Пиши, - и диктует мне редакционный адрес: Костянский переулок, дом 13.
    Наказ Лизы Соркиной я не выполнить не мог. Однако, не скрою: дом под номером 13 мне не понравился сразу.

    Пока я собирался, Лиза собралась куда проворней. И из Донецка укатила насовсем. «Еду покорять собой Израиль!» И флаг ей в руки, бело-голубой.
    Мама родная, каких людей мы экспортируем на Запад!..


    Часть II. Робертыч
    Дома хлопотали:
    - Что возьмешь в дорогу, Слава?
    - Чемодан.
    - Ой, он страшный!
    - А я красивый? - набил его рукописями и увез с собой в столицу.

    И вот по указке донецкого мэтра я в Москве. Знаменитый «Клуб 12 стульев», открываю.
    В комнатенке на шестом этаже он один, загнанный в угол штатным расписанием, заваленный папками с сатирой и юмором. Уже потом я узнаю, что он - это знаменитый Владимир Робертович Волин. Сидит и что-то там сосредоточенно изображает на бумаге. Я ка шлянул. Волин неодобрительно очнулся. Синхронно моргая в режиме нервного тика обоими глазами (Боже сохрани, я не смеюсь, а просто констатирую: двумя), из-под папок он меня спросил:
    - Что такое? Кто такой?
    - Я автор! - как учила самородок Лиза, и интригующе: - Кое-что принес вам для печати.
    Владимир Робертович с вызовом:
    - Что кое-что? - извольте показать!
    Вызов был принят. И из чемодана на волинский стол хлынули мои фразы, фразочки и строчки. Заправски регулируя поток, Волин тут же:
    - А откуда вы узнали обо мне?
    Чего скрывать? Я ответил:
    - А Лиза Соркина дала рекомендацию.
    При слове «Соркина», очевидно знаковом для Клуба, Волин непонятно вскрикнул, приложил ладошку к сердцу и в чем был, в том и юркнул, как с горки, со стула под стол. И уже оттуда:
    - Ах, Соркина, мы ж ее отсюда раза три!
    Молодец Лиза, и тут не соврала, - подумалось мне.
    Появляясь на поверхность, с чувством легкой неловкости, деликатный Волин извинился: - Извините, минутная слабость. Так, что у вас? Ах, фразы? Ну, посмотрим, - и начинает углубленно изучать. - Ага, угу, понятно, так, так, так... - он щурился и моргал на мои тексты. Я стерег его реакцию. Но его мимика молчала, а моя душа начинала тяжелеть и почему-то уходить куда-то вниз. А Волин: - Ну, с текстами всё ясно, а расскажите лучше о себе.
    Раньше по наивности я думал: юмористы - это те, кто веселится и хохочет, не смолкая. Потом легко укладывает новоиспеченные придумки на бумагу и промежду прочим издает. Горек, товарищи, хлеб юмориста! Сосредоточенное скорбное лицо, нависшие брови, лысина, охватившая голову не от хорошей жизни в виде возраста, очечки, бледный вид. Это Владимир Робертович Волин:
    - Расскажите лучше о себе.
    Не скрою, был растроган:
    - Я приехал с периферии провинции, наверное, вы слышали: Донецк...

    - Как же, как же, продолжайте из провинции!
    Господи, меня еще слушают, как человека, а не гонят, как Лизу! И набравшись уверенности, вдохновенно я повел рассказ:
    - Я приехал с периферии провинции... Донецк... мама, папа... Ой, давайте я вам лучше расскажу про бабушку...
    Волин хоть и машинально - но с одобрением:
    - Ага, угу...
    Ну, я ему ушел в такие дебри. Вошел в раж. Хорошо вспомнил бабушку. Расчувствовался так, что стал жестикулировать руками. И тут случилось непредвиденное: нечаянным жестом я смел с его стола какую-то допотопную чашку. Чашка упала - и ее не стало.
    Я сразу понял: за такое по головке не похвалят. Но мои ожидания остались далеко позади:
    - Боже, что вы наделали! - завопил Владимир Робертович Волин и выкатил глаза. Увеличенные стеклами очков, они запоминались. - Это ж наш редакционный талисман! - и, безутешный, залился слезами. - Мемориальная чашка «Двенадцати стульев»! Из нее же пили... Хмара! Хмара! - а я же - с Украины - раньше думал, что хмара - это туча, а это человек, Павел Феликсович, и к тому ж поэт и пародист. -Хмара, Хмара!
    Я проклинал себя и Лизу, втравившую меня в «Литературку».
    Откуда ни возьмись, прибежал, как угорелый, Хмара:
- Робертыч, что случилось, что случилось?! - но безутешный Робертыч его уже не слышит, а: - Из этой - реликтовой - чашки пили Ильф и Петров...
    Морально сраженный, но педантичный, я по ходу все же уточнил:
    - Что, вместе?
    - Ах, оставьте ваши нелепые шутки! Нет, раздельно! Эта чашка нам досталась по наследству... Пили Горин и Арканов, - нагнетал, - пили Бахчанян и Суслов, теперь нам что же, самораспускаться? Пили Шкловский, Веселовский и Чуковский, ой, что же вы наделали, разбили?! Пили Берестов и этот самый этот...
    Хмара подсказал:
    - Лион Измайлов?
    - Во, Лион! А, и этот... выпивал сам Ардов!
    - Младший? - подкинул Хмара.
    - Лучший! - отрезал Робертыч.
    - Робертыч, младший все же интересней!
    Но распаленный Волин на него уже не обратил. Нервный тик гулял по его лицу, как у себя дома, и:
    - Что же вы наделали?! Вы не чашку разбили - вы наше счастье разбили! Из этой чашки... Нет, я больше не могу! Так, где ваши тексты?
    - Перед вами тексты.
    - И это по-вашему тексты? Ужасно-бездарно-вторично-третично! - подытожил нервно: - Это просто сор! (О, Лиза!) - и о чашке: - Такие люди, а вы хлоп, и что же? - он смел мои бумаги со стола - и не промахнулся.
    Я:
    - Зачем?!
    Решительно:
    - Так, ваша рукопись отклонена в корзину! Мусор - в мусор! Вы откуда? Из Донецка? - и жестом: больше не хочу! - А вам, товарищ, вам - всего хорошего! - а я стоял не в силах шелохнуться. - Чего же вы стоите? Вам что, всего хорошего - и мало?!
    Я, наконец, очнулся и попятился...




    Я ушел из «Двенадцати стульев», как побитая даже не собака, а Верховский, так точнее. Лучше б он, погнал меня как Лизу, Волин, сразу. Иду-бреду, не разбирая луж, и тут увидел, как во сне, тарелки, чашки... Я очнулся. Между прочим, «Чашки и тарелки» так и есть!
    Я вспыхнул моментально - и созрел. Вхожу - и на витрине... А чашки, а тарелки - это что-то!
    Эта чашка оказалась самой-самой. С радостными, жизнеутверждающими петухами. Они плясали... С золотистым ободочком, не скупясь...
    - Вам с блюдечком?
    Я вздрогнул:
    - Нет, я блюдечка еще не разбивал! - посмотрели с интересом...

    - Сколько-сколько?! - теперь с не меньшим интересом я на них. А чашка роскошная, сейчас умеют пыль в глаза. И такая вместительная, что вмещает все мои опасения за то, что ой что будет.
    Я оплатил.
    В щелочку увидел: он вжался в стул - и смотрит в никуда. Чтоб так переживать, очевидно, нужно быть Робертычем, я знаю?
    Сердце бьется в груди. Это в одну реку нельзя войти дважды, в одну редакцию - нигде не оговорено. Итак! Прикрываясь петухами ручной работы, как живым щитом, несмело я вхожу в «12 стульев». Однако, укрыться за чашкой полностью, мне, увы, не удается.
    - Ах, это снова вы?! И что же?! - завопил Робертыч. Но, умный, тут же догадался: это чашка!
    По правде, он не ожидал такого. Чашкина красота его обезоружила:
    - Если я не ошибаюсь, это чашка! - и тут опять уселся на привычного конька. - Да знаете ли вы, что из нее?! - и начал закипать...
    - Знаю-знаю, - заспешил-затараторил. - Что из этой чашки, так, не пили: Горин и Арканов, Инин и Вишневский, а также Шкловский, Веселовский и Чуковский!
    - Правильно! А кто не пил еще? - ну, память у меня, дай Бог уму:
    - Чехов, Тэффи и Аверченко - не пили! - убежденно. - А еще Лион Измайлов, Хайт и Бахчанян! - я отстрелялся.
    - Подмечено верно. Так, а что у вас?
    - Ну, я из Донецка, с периферии провинции, привез вам фразы, слова и словечки.
    В нетерпении:
    - Так давайте же! Где же они?!
    - А они ж у вас в корзине!
    Поглаживая чашку, как родную, Волин расцветает:
    - А вы, говорю, молодец! И как вам удается, я не знаю. Слово у вас настолько меткое, что в редакционную корзину попадает с первого же раза. Вы молодец! А ну достаньте, мне не терпится взглянуть! - и аж руки потирает в предвкушенье. Я дал моим бумагам задний ход. Волин на столе разгладил, углубился: Так, так, так... Пос лушайте, так то ж совсем другое дело! Ой, забыл, а ваше имя?
    - Имя у меня еще будет!

    - Нахал, - но незлобиво, - как вас звать сегодня?!
    - Слава!
    - Что за Слава, вы же автор?! Скажите себя полностью. А впрочем... Так, читаю, не мешайте. Так, так, так... Ну-у, так то ж совсем другое дело, Изяслав!
    - Я не...
    - Ну Рости-, в этих фразах, - он защелкал пальцами, - и энергия, и это... И энергия, - и с первозданным интересом: - А лучше, Изя, расскажите о себе, - и чтобы слушать, он уселся поуютней. Я затвержено:
    - Я Слава Верховский родился в Донецке на периферии провинции... Мой папа, моя мама...
    - А вот о бабушке не нужно, хорошо? Лучше почитайте что-нибудь из свежего, - и дал отмашку мне рукой, мол, начинайте.
    Верный ученик Лизы Соркиной, я сделал шаг навстречу Робертычу и упоенно начал:
    - Знание - сила...
    Ой, что тут случилось!
    - Соркина! - вскрикнул, будто раненный, Робертыч, припадочный, ударил по столу и ловко съехал по привычному маршруту.
    Подумав, что вошла она, я обомлел. И еще бы! К тому времени бедная Елизавета Зиновьевна Соркина в результате несчастного случая уже давно была, увы, не с нами. Однажды позвонили из Израиля, говорили-говорили, а потом:
    - А, кстати, Лизу Соркину в Бат-Яме разодрали...
    - Когда? За что? Какое это горе! Алло! Алло! - но связь уже прервалась.
    - Ба, да это Соркина! - Робертыч уже простонал. Я, доверчив, оглянулся. Никого. Да и быть, конечно, не могло. Но Робертыч заведенно повторил. Я, разумеется, по новой оглянулся. А страдальческий Робертыч:
    - Вы часом не того?
    - Сегодня как всегда.
    - Оно и видно, - забубнил, - оно и видно. «Без труда не вытащишь и рыбку из пруда». Знакомый почерк. А впрочем, я случайно не ослышался? Не могли бы вы еще раз зачитать?
    - Знание - сила, - продекламировал я.
    - Стоп же, Изя, вы в своем уме?! Я же слышал эту фразу где-то... Знание - сила, знание... - глядя с отвращеньем на меня, он силился вспомнить. Но, увы. И тогда он просто крикнул: Хватит!
    Я разозлился не хуже:
    - Уж нет, дослушайте, прошу вас, до конца! - и выдал поразительно эффектную концовку:
    - Знание - сила... Тихо! А незнание - силок! Вот так!
    О, это был триумф! На Робертыча было приятно смотреть! Счастливый, он упал на спинку стула:
    - Ну так то ж совсем другое дело, что незнание - силок, товарищ Изя! До чего же удаются вам находки!

    Сказать вам честно, я раздухарился:
    - Вот бы мне еще и в магазин!
    Робертыч глянул на часы:
    - В ближайшем гастрономе перерыв.
    - А я не о таком.
    - А о каком же?
    - Мне б в иронический журнал Жванецкого (он «Магазином» так и называется).
    Робертыч откликается сочувственно:
    - Да-да, я понимаю, вы же автор! Вот вам адрес: Тверская-Ямская, шестнадцатый дом. Это где? На улице Тверской-Ямской, теперь понятно? Сейчас я позвоню - они дождутся. А заодно им покажите вашу коронную фразу про «знание - силу», там любят хорошую шутку...
    К слову, через час, когда я заявился в «Магазин», мне показалось, мне там были рады:
    - Вы кто?
    - Верховский из Донецка.
    - Фуф, успели, - облегченно, - слава Богу! Ах, вот одна! - заметушились, и, очевидно, последняя из чашек с глаз моих исчезла навсегда. - А теперь давайте, что у вас?..

    Но до этого я пережил страданье...
    ...На Робертыча было приятно смотреть!
    Счастливый, он упал на спинку стула:
    - Ну так то ж совсем другое дело! А теперь... Может, наконец, вы о себе... Кто такой? Откуда вы приехали?
    Во дела, «откуда»!
    Ну, я снова о Донецке заправляю. И так старался, так расчувствовался, что не заметил... Да-да-да! Единым взмахом... Сбитая моей толчковой правой, чашка с подкошенными петухами ухнула. Ахнула. И жизнеутверждающих петухов разнесло вдребезги к чертовой матери.
    - На счастье! - ляпнул я, тут же осекся, попятился в обратном направлении и ничего не видящим задом напоролся на стол, где лежали папки за долгие годы. Рукописи не горят - они пылятся. Папки рухнули на пол. На секунду всё утонуло в пыли, разбуженной сатирой и юмором. Затем утонуло в другом: мои бумаги, сметенные Робертычем, взвились над столом и тихо оседали, где попало. Глаза Робертыча под запотевшими очками исчезли, но вот они показались вновь, как солнце над горизонтом, восходящие из-под оправы в направлении лба.
    - Хмара, Хмара!
    У меня потемнело.
    Откуда ни возьмись, прибежал, как угорелый, Хмара, и только прошептал:
    - Какой, Робертыч, ужас!
    - В том-то и дело, что ужас такой! - а ужас действительно был: огнедышащий Робертыч, перекошенный, возникший буквально из марева, был страшен: Ну всё, погром, о котором так долго говорили в нашем клубе, он свершился! - метнув под язык таблетку, он взлетел над стулом и закружил по комнате, что было только на руку хаосу: Так, раскольник! Прохвост! Плагиатор! Миру - мир! Мир, труд, май! Знание - сила! Без труда не вынесешь, не вытулишь, не высунешь! Укокошить таких петухов! - он, оказалось, с петухами очень свыкся. - Так, уходите!
    И я понял. Да чего тут понимать? Время пошло... С таким позором я не бежал еще не из одной редакции.
    Но бедная Лиза, как всегда, была права: я оказался более везучим, из «Литературки» меня поперли всего лишь два раза. Да, белый свет не мама дорогая...

    Месяца два мне не писалось ни в какую. Мое испуганное творчество жалось по закоулкам мозга и на письме проявляло себя безотрадно. Вдруг - кто-то из своих:
    - Слава, ты читал? Нет, ты читал?! В «Литературке»!
    Если это не счастье, то что же? А уже вскоре я держал в руках дважды забракованные тексты: моя мелочевка - слова, словечки, фразы, фразочки - заполонили весь подвал шестнадцатой страницы. Меня подали так, что лучше невозможно.



    Невозможное произошло и на следующий день: как известно, редакции в переписку не вступают, да и зачем? А тут - письмо от самого Робертыча, вот какой он отходчивый! «Дорогой Изяслав! - выводит Робертыч каракулями, ставшими для меня тут же дорогими и любимыми. - Дорогой Изяслав!..» А дальше он пишет такое, что цитировать мне право же нескромно. Что ж, с нескромностью и процитирую: «...от души поздравляю с прекрасной, талантливой и очень смешной публикацией. Желаю новых... С уваженьем - Волин». Моя первая публикация. Сейчас это больно читать - потому что больно стыдно.

    Вот так, благодаря Лизе Соркиной, я побил чашки и вышел в люди...

    Не скрою, быть автором «Литературки» мне понравилось. Но в «Литературку» я не тороплюсь, а работаю над словом. Тысячи тонн словесной руды, - не мне вам говорить, об этом вам сказал еще поэт. Нахлынуло вдохновение. Оно меня истязало, оно вило из меня веревки - и на бумагу ложилось только выстраданное. Я наработал десятки страниц.
    В «Литературку» я не торопился...

    И вот Костянский переулок, дом 13. В фойе на первом этаже меня встречает сам Робертыч! К несчастью! К обвальному, непоправимому несчастью - фотографией на белой стене. В черной траурной рамке.
    А вот осиротевший «Клуб 12 стульев». В направлении окна, гд е дрейфуют облака, на месте Робертыча - администратор Клуба Павел Хмара. Он дрейфующих считает, поневоле думая о вечном. Он поэт, а поэты такие. Я кашлянул. Павел Феликсович:
    - А! - и мне навстречу: - Это случилось вчера! Вас он, между прочим, ждал - и не дождался. Остались без Робертыча, мы, Изя!
    - Я Слава.
    С укоризной:
    - Робертыч, между прочим, лучше знал!
    - Ну хорошо, я Изя, извините!
    - А теперь давайте ваши тексты поглядим...
    Он углубился - я по стенам шарю, а там - рисунки, фотографии, ключевые цитаты «Рогов и копыт», без которых «12 стульев» никакие не «12», а просто рожки да ножки. И вдруг я за спиной почувствовал кого-то. Обернулся - боже, Волин! Но Робертыч смотрел не на меня, потому что он смотрел в профиль.



    Чей-то мастерский дружеский шарж, к стене пришпиленный. Да как же так?! И я подумал: ему же больно даже на том свете - изо лба его бережно вытащил кнопку. И тут же - клянусь, не вру - почувствовал, что там незабвенного Робертыча отпустило (еще бы, кнопка в голове!), ведь тот свет, этот - у нас же всё взаимосвязано.
    Но куда теперь рисунок? Во, в карман! За пазухой стало отчего-то теплее. Вот так я похитил Робертыча (впрочем, как клептоман, я состоялся значительно позже).
    А пару фраз администратор Хмара отобрал...

    Сбегаю вниз. Внизу - милицейский пост (уже тогда «Литературку» охраняли). Вдруг крик:
    - Остановите Верховского!

<    Крик из телефонной трубки. Кто кричит - не знаю. Мне ведь в крике голос Хмары не знаком, но безошибочно я узнаю себя:
    - Остановите Верховского!
    Ну, думаю, попался, замели. И: лучше уж - ненужная - синица в руке, чем Волин в кармане. Но не с моим счастьем! Представляете, с какой душой я поднимался к Павлу Хмаре?!
    Но Хмара о похищенном ни слова:
    - Я вспомнил! Я совсем забыл: о бубенцах вам что-нибудь известно?
    Не взявший в толк, растерянно:
    - Ну, нет.
    - Так бубенцы - это я! - и в подарок мне вручает книжку. Автор Хмара, под названьем «Бубенцы». Кстати, именно ее я обнаружил в книжной свалке. А в книжке дарственная: «С пожеланием исполнения самых несбыточных желаний и на память о двух разбитых чашках. Павел Хмара». Запись, без которой вы поверили б едва ли...




Павел Хмара

    Хмара:
    - А вспомним Робертыча?
    Ну, я и вспомнил, как Робертыч разорялся: «Раскольник! Плагиатор и прохвост!»
    - Господи, так это он шутил! Добрейшей души человек...
    Тогда я вспомнил о Робертыче хорошем - о «прекрасной, талантливой и очень смешной публикации». А Хмара:
    - Ой, вы больше Робертычу верьте! Повторяю: он такой шутник...
    - Так то был розыгрыш?!
    - Изя, вы нормальный? Ну конечно!
    Чтоб быть нормальным, тут же согласился. А Хмара между тем доразвивал:
    - А еще наш Робертыч - создатель и хранитель «Музея человеческой глупости», кстати, к вам он отнесся с большим интересом. А вот и экспонаты, - и повел рукой, но и тут пропажи - портрета основоположника музея - не заметил. - Может, вспомним... помянем Робертыча?
    И вот тут я заметил: из чашек, которые на клубном подоконнике, все - эмалированные кружки. Кто не догадался - чтоб не бились...

    А совсем недавно - объявилась! Наш донецкий самородок - Лиза - жив!
    Ее действительно в Бат-Яме разодрали. Но, к счастью, только на цитаты. Везде Лизины крылатые слова: в магазинах, клубах и концертах. В неоне, бронзе, кое-где в граните. А еще привет от попугая. Так пишет Лиза нам известному Бронфону. Во какая Лиза молодец!
    Впрочем, как в подобном случае сказала бы сама Лиза: «Свежо предание, но верится с трудом».
    Сказала бы... Но говорят, ее уже, увы, опередили...




    Два слова об авторе: автор - человек! Перейдем к подробностям. Он донецкий. Маленький и юркий, штопаный и дерганый. Ушастый и плечистый, плешивый и плаксивый. Карие глаза. Нос. Язык - длинный и русский. Любит смеяться по пустякам. Бывает бит. Родился здесь. Когда и где умрет, пока скрывает. Не скрывает: путь к его сердцу лежит через букву. «С одной стороны я вроде умный», - утверждает автор, но, как говорят его родители: «Сланька, сынок, а ты такой разносторонний!» Автору хочется верить, но и родители напрасно не похвалят.
    Учился в школе для труднодоступных детей. Закончил Макеевский инженерно-строительный. Это сейчас там Академия, а раньше... С гордостью говорит: «Мы академиев не кончали». И, кажется, он прав. Их академии...
    В это, как всегда, трудное для страны время, когда жить стало веселее, когда веселится и блефует весь народ, сочинил книгу. Думаем, с годами она не устареет. И через сто, двести, через триста лет автор с полным правом сможет нам сказать: «Прошли годы, но моя книга не устарела. Ее никто не читал. Она как новая»... Автор шустрых диалогов, прытких фраз и беглых мыслей лучшую оценку своих текстов получил от местного раввина: «Вячеслав, скажу я вам про юмор. В этом жанре вы опередили очень многих: в этом жанре вы добились несмешного».
    О творческих планах говорит скупо, но откровенно: «Моя мечта - работать звонарем».



КОММЕНТАРИИ
Если Вы добавили коментарий, но он не отобразился, то нажмите F5 (обновить станицу).

Поля, отмеченные * звёздочкой, необходимо заполнить!
Ваше имя*
Страна
Город*
mailto:
HTTP://
Ваш комментарий*

Осталось символов

  При полном или частичном использовании материалов ссылка на Интеллектуально-художественный журнал "Дикое поле. Донецкий проект" обязательна.

Copyright © 2005 - 2006 Дикое поле
Development © 2005 Programilla.com
  Украина Донецк 83096 пр-кт Матросова 25/12
Редакция журнала «Дикое поле»
8(062)385-49-87

Главный редактор Кораблев А.А.
Administration, Moderation Дегтярчук С.В.
Only for Administration