Интеллектуально-художественный журнал 'Дикое поле. Донецкий проект' ДОНЕЦКИЙ ПРОЕКТ Не Украина и не Русь -
Боюсь, Донбасс, тебя - боюсь...

ИНТЕЛЛЕКТУАЛЬНО-ХУДОЖЕСТВЕННЫЙ ЖУРНАЛ "ДИКОЕ ПОЛЕ. ДОНЕЦКИЙ ПРОЕКТ"

Поле духовных поисков и находок. Стихи и проза. Критика и метакритика. Обзоры и погружения. Рефлексии и медитации. Хроника. Архив. Галерея. Интер-контакты. Поэтическая рулетка. Приколы. Письма. Комментарии. Дневник филолога.

Сегодня суббота, 20 января, 2018 год

Жизнь прожить - не поле перейти
Главная | Добавить в избранное | Сделать стартовой | Статистика журнала

ПОЛЕ
Выпуски журнала
Литературный каталог
Заметки современника
Референдум
Библиотека
Поле

ПОИСКИ
Быстрый поиск

Расширенный поиск
Структура
Авторы
Герои
География
Поиски

НАХОДКИ
Авторы проекта
Кто рядом
Афиша
РЕКЛАМА


Яндекс цитирования



   
«ДИКОЕ ПОЛЕ» № 10, 2006 - РЫБЫ

Хаткина Наталья
Украина
ДОНЕЦК

Частный случай левитации



    Падать на гроб – это надо уметь. Она падает грамотно: голова на груди лежащего, волосы омывают бедное грешное отстучавшее сердце. Пальцы тонкие, бледные, с бледным же маникюром цепляются за бортики деревянного корытца – не оторвать, крушение, «Титаник», утопающая молит взять ее с собой, на шлюпку, на плотик, на щепку-соломинку, следующую курсом норд-норд-ад. Не оторвать – но отрывают, отводят в сторону, поддерживают под локти. Плачет она тоже правильно, как надо плачет: лицо от слез совершенно мокрое (утопленница), но водостойкая тушь не течет, губы искривлены гримасой страдальческой – однако не уродливой. Видимо (в смысле зримо) пошатываясь под тяжестью горя, она остается на ногах – ведь ей нести это горе всю жизнь, что на самом деле чистая брехня.
    Уже сегодня ночью ей придется думать, что делать дальше, как жить, и главное – где. Маленько не повезло – помер жених за три дня до свадьбы, кричи – не кричи «на кого ты меня покидаешь», а в квартиру таки въедет сестра покойного Антошеньки с племянниками покойного Антошеньки, а ты кто такая – практически никто. Птичка улетела, место прогорело, («девочка плачет, шарик улетел») какая я свинья, интересно, кому-нибудь еще на похоронах залетают в голову детские считалки, старинные песенки, еще не хватало хихикнуть, надо бы закурить. Но ведь кладбище, как-то нехорошо.
    Она закуривает, пытается закурить, спички ломаются, сигареты промокли в океане слез, ей помогают, подносят огонек, («ее утешают, а шарик летит»), «ну -ну-ну, всё-всё-всё», курит, бедная, – это еще одно подтверждение глубины скорби, пропасти, айсберг на нее наехал, пропадай жизнь, поет Селин Дион. Курит.
    Мне лучше воздержаться, я потом. Ну, закури я – лицо каменное, ни слезинки, руки не дрожат, еще и курит. Еще и шуба красная. Я к похоронам себя не готовила. Шуба у меня одна, в секонд-хэнде купленная, без пуговиц, застегивается на одну крупную булавку. «Красная, красная шуба, белая, белая смерть, для нас, моя пагуба-люба, жить – это значит: сметь», – это Антошенька писал, когда еще я у него в невестах ходила, я – не она. Антошенька у нас поэт был, авангард-андеграунд, все дела.
    Вот мы на кладбище собрались, авангардисты-подпольщики. И кладбище авангардное: поле без границ, тут роют, тут венки свежие, там – оградки какие-никакие, никакие совсем, там, там, еще тамее – поземка метет, февраль-дворник выметает веничком площадочки для новых покойничков, поле бескрайнее, мера немерянная. Нет уже у Антошиного папы того влияния, что было раньше – не вышло выбить сыну место на центральном городском кладбище, где уют, липки и березоньки, и мраморные ангелочки прижимают пальчики к губам: молчи, грусть, молчи! Топчется за спиной Антошиной мамы Антошин папа – маленький скучный старичок.
    Мама Антошина, умная женщина, пригласила тетку-оратора, профессиональную провожальщицу. И это правильно, подпольщикам слова давать нельзя: нагородят чепухи – три забора, два плетня, стихи начнут читать, возглашать манифесты. А все должно быть чинно-благородно. « Антон Григорьевич Заговеев... безвременно ушедший от нас... в возрасте Иисуса Христа... смерть вырвала из наших рядов в расцвете творческих сил...», – голос у провожальщицы поставленный, партийный голос. Моя красная шуба ей, по идее, должна быть родной – « как повяжешь галстук, береги его – он ведь с нашим знаменем цвета одного», но она косится неодобрительно: яркое пятно – нарушение ритуала. Виновата, с тряпками у меня всегда были нелады. Вот она, его невеста-вдова (да как же ее, все-таки, зовут, ну, пусть будет Оля), Оля всегда эстетически соответствует обстановке – сейчас у нее под распахнутой шубкой длинное, связанное собственноручно черное платье. Олечка у нас рукодельница. Сидела, небось, как положено, над гробом – и спицы мелькали в ее ненаморщенных руках.
    Оля любит красоту и порядок. Из-за этой любви, собственно, Антошенька и помер, я так думаю. Квартира у него – в центре, в старом доме, потолки четыре метра, сортир восемь на десять. На кухне – два окна и старый глобус, такой трогательный и одинокий, на подоконнике. Хорошая квартира, мне бы, – но поезд ушел. Не курить мне в задумчивости на белом подоконнике, не крутить пальчиком материки и океаны, не стряхивать пепел на Карибские острова. Не будем жалеть. Три комнаты – но ведь бедлам, бедлам и разруха. И тут – Оля! «Оле-оле-оле-оле!» – футбольный гимн и обещание новой жизни. Они поженятся, все старое будет похоронено, для этого перед свадьбой нужно сделать ремонт.
    Заг (безвременно вырванный Антон Заговеев) терпеть не мог ремонта – как не терплю его я. Хаос, предшествующий наведению порядка, кажется мне вечным и непреодолимым, все рушится – и кто поручится, что не навсегда. С визгом вгрызается в металл дисковая пила, вызывая в памяти горячий ужас бормашины, брызжет огнями сварка, пахнет пыльным, паленым, концесветным – и пыль, и паль лежит на всем, и ничего не найти. Где моя рукопись? Какая рукопись, Антошенька, ты что? Я вот совочка не могу найти для мусора, поищи, Антошенька, совочек. Какой, к черту, совочек? Антошенька хватается за шапку – и выбегает из разоренного гнезда на холодные улицы, чисто выметенные февралем безо всякого совочка. Оля даже довольна: пусть погуляет – а мы пока порядок наведем.
    Глупая Оля, что же она позабыла, как у нас Заг гуляет? Как он у нас гуляет, парнишка молодой! Никто его долго не выдерживал, Загова гулянья. Мы передавали нашего гения из рук в руки, как переходящее красное знамя. Мне это знамя досталось довольно уже потрепанным – да ведь и шуба из сэконда, чего уж там! И живу я третьесортной жизнью: снимаю флигелек у старушки, вода из колонки, топить углем. А могла бы жить в Антошиной «сталинке» – могла бы через «не могу».
    Передо мной у него был авангардный роман в Питере – я видела любительские съемки: женщина лет пятидесяти, изогнутая, как ветвь на японской гравюре, изломанная и надломленная, издерганная и выдернутая из общего течения жизни. Словом, они нашли друг друга. Поэтические вечера, вернисажи, коллажи и вояжи – то в Среднюю Азию за голубыми изразцами, то, напротив, на русский Север – понятно за чем. И опять вечера, и гитара, и вино, и водочка, и странный какой-то тяжелый дым, и гитара, и почему-то бубен, и все любят друг друга – особенно Заг и эта его японская ветка. Так любят, так любят – до слез, до хохота, до икоты, до истерики, до надрыва, до разрыва – кто-то, кажется, бросался с балкона, кто-то травился, Заг кричал, что он скоро умрет, вот увидите, скоро, скоро!
    На скором поезде приехал друг Гера и забрал смертника домой, в столицу шахтерского края, так что японка спокойно могла лечь в свою психушку. До японки Антошенька умирал на руках у скульптора, которому был другом, натурщиком и собеседником, но скульптор вроде сообразил, «подшился», спохватился почти вовремя. А до скульптора были какие-то две девочки-визажистки, чуть ли не близняшки, очень Антошеньку жалели, ведь он скоро умрет, но ненадолго хватило их – слабеньких, доверчивых, нежных. Визажируют теперь по панели. До девочек – очень недолго – секретарство у одной писательницы-мастодонта. Но эта-то была мудрой бабой, мудрой, и долго кудрявого мальчугана, Амурчика лепного, кладбищенского ангелочка к груди не прижимала, выставила прочь, сменила дверь и замок, перстень с изумрудом даже не вспоминает, Бог с ним, с перстнем! За спиной писательницы, за многими спинами, где-то совсем уж вдалеке маячит какая-то однокурсница-жена, мама говорила – совершенно мизерное создание, правильно ее из университета поперли, Антошеньку, правда, тоже, но Антошеньку-то папа восстановил, как тогда все волновались: разве можно гения судить по общим законам? Только Антошенька совершенно не волновался: зачем ему этот истфак, если он скоро умрет, скоро, вот увидите, и налейте ему еще шампанского, и вот послушайте, это из новых стихов, хотя, может быть, он еще успеет написать роман.
    С Герой у них была какая-то бешеная дружба, просто бешеная, они ругались-мирились, почему-то на почве Кастанеды у них были особенно бурные ссоры, и Заг объявил себя Геркиным духовным учителем, и не отпускал его от себя, и обучал практике каких-то видений с последующей левитацией, после чего обычно приезжала «Скорая» – и Геркина мама плакала в трубку маме Антошиной, а та отвечала, что ваш сын – это ваш сын, а гения по общим законам не судят. А потом расплакался Гера и сказал мне, что он больше не может и хочет нормальной жизни.
    Я подумала: может, я смогу? Или хотя бы пусть Герка отдохнет. И сколько можно лопатами швырять свою жизнь в проклятую угольную печку? Не кочегары мы, не плотники... А тут – квартира. В компании я была новенькой – и Антоша на меня запал. От Геры друзья-подпольщики отвернулись, чуть ли не бойкот предателю, а меня дружно залюбили, стали к Загу рыбьим клеем приклеивать, кетгутом пришивать – сосуд к сосудику налаживать общую кровеносную систему: это твоя женщина, твоя! Тем более, литературовед. Я вообще-то в архиве работаю, но по призванию – литературовед, имею печатные работы. О наших донецких писателях. Заг взялся открыть мне глаза на современную литературу – я и рот открыла, так все это было ново, так необычно! Я поняла, что не там копаю. И стала копать там. Написала статью об Антошином творчестве – и даже протолкнула ее в местную молодежную газету, за чем последовало предложение пожениться и идти по жизни рука об руку. После подачи заявления в ЗАГС замаячила перспектива ремонта и левитации. Левитации я испугалась даже больше, чем ремонта. Коробочки какие-то, спичечные коробки, порошки, таблетки. Вот она, левитация! Оказывается, в Питере никто с балкона и не бросался – просто хотел улететь. «Ля-ля-ля-ля, тебя зову всю ночь со мной курить траву и баловаться вдохновенно!» Хорошие стихи, Антошенька, дивные стихи, но я уж лучше вернусь к своим донецким классикам. Древко переходящего знамени зашаталось в моих руках, и я, последний знаменосец войск любви, зашаталась – стала выискивать руки более крепкие. И все отвернулись от меня и стали любить теперь уже Олю. Олю-Оленьку, вышивальщицу-вязальщицу, настоящую женщину Олю – она и ремонт сделает.
    Когда ремонт завершился и Оленька, скромная героиня, все вымыла от окон до порога и расставила по местам, оказалось, что парнишка молодой гуляет вот уже третьи сутки. Искали его у меня и у Геры (мама плакала в трубку: «Нет, нет и оставьте моего сына в покое!»), звонили даже в Питер – там не плакали, но тоже: «Нет! Нет!» Папа вспомнил про дачу – что там зимой делать, на даче? На маленькой заброшенной дачке на окраине города? Камин давно разломали – левитировали, пытались вылететь через трубу. Что там зимой делать? Папа выбрался к вечеру, автобусом, дверь была распахнута и снегу намело на пол в прихожей, на стол с листами бумаги, с коробочками и таблетками, на остывшего Антошеньку – на диванчике навзничь лежал Антошенька, глазки закрыты, но никто не подумал бы, что спит. Вез его папа домой на саночках через весь город, как когда-то из детского садика – по скрипучему снегу, под звездочками небесными, к маме.
    Вечером авангардисты соберутся в последний раз в чистой отремонтированной – не Заговой! – квартире, станут пить, не чокаясь, заведут свою шарманку – стихи, манифесты. Я тоже выпью и полечу на саночках с горки вниз, в прошлое. Только в этом прошлом я буду все знать и про левитацию, и про дачу и про то, что гений и ремонт две вещи никоим образом не совместные. А литературовед – он ведь не гений, он вполне может вынести и пилу, и сварку, тем более, это только один раз, а потом будет чисто и светло всю жизнь.
    И гудит, вот гудит уже наша свадьба, и кто-то летает, а кто-то просто пьет, а ближе к утру Антошеньке не то очень плохо, не то совсем хорошо, но я-то знаю, что недолго ему выкликать свою скорую смерть, и выношу пустые бутылки (перешептываются соседи), и вызываю сантехника, кафельщика, обойщика и маляров.
    - Наташа, где моя рукопись? Это же роман, ты понимаешь, роман!
    - Потерпи, Антошенька, тут такой развал! Я вот совочек не могу найти для мусора, поищи, пожалуйста, совочек.
    - Какой, к черту, совочек! Дура! Дрянь! Сиди тут со своим ремонтом!
    И шапка с крючка, и куртка на плечи, и февраль-дворник метет без метлы – кажет дорогу на дачу.
    И уже с лестницы: «Я ведь скоро умру! Скоро!»
    - Стой, Антон, стой! Ты же замерзнешь там, ты же...
    Замерзнешь. Я знаю. Но в дверь уже звонит слесарь, и нужно показать ему объем работ, и все сначала так ужасно, а потом все лучше и лучше, и обои на кухне такие современные – просто Европа! Мой законный муж где-то пропадает, но я не волнуюсь, чего волноваться – наверно, где-то у друзей отсиживается, мужская психика слабее женской, а звонить я им не стану, потому что мне все-таки немного обидно: я ведь тоже не железная, он психанул, а мне тут за всех отдуваться. Всю жизнь ему этого ремонта не прощу!
    А ведь знаю, знаю, что жизни той уже всего ничего, не жди меня, мама, хорошего сына... Не поздно еще спохватиться, тормознуть такси, помчаться на дачу – и спасти Антона, и спалить свою жизнь красиво – не в угольной печке, и полететь белым пеплом по ветру, что, собственно, и могло бы стать моей левитацией.
    Но как-то не вышло спохватиться. И я падала на гроб, и закусывала губы, и жила
    молодой неприлично веселой вдовой, и принимала у себя в гостях донецких писателей, и ничего не помнила из прежней жизни, тем более какую-то Олю.
    А старый глобус я выбросила прямо в окно и соседские внуки-детсадовцы сделали из него голову снеговику.



КОММЕНТАРИИ
Если Вы добавили коментарий, но он не отобразился, то нажмите F5 (обновить станицу).

Поля, отмеченные * звёздочкой, необходимо заполнить!
Ваше имя*
Страна
Город*
mailto:
HTTP://
Ваш комментарий*

Осталось символов

  При полном или частичном использовании материалов ссылка на Интеллектуально-художественный журнал "Дикое поле. Донецкий проект" обязательна.

Copyright © 2005 - 2006 Дикое поле
Development © 2005 Programilla.com
  Украина Донецк 83096 пр-кт Матросова 25/12
Редакция журнала «Дикое поле»
8(062)385-49-87

Главный редактор Кораблев А.А.
Administration, Moderation Дегтярчук С.В.
Only for Administration