Интеллектуально-художественный журнал 'Дикое поле. Донецкий проект' ДОНЕЦКИЙ ПРОЕКТ Не Украина и не Русь -
Боюсь, Донбасс, тебя - боюсь...

ИНТЕЛЛЕКТУАЛЬНО-ХУДОЖЕСТВЕННЫЙ ЖУРНАЛ "ДИКОЕ ПОЛЕ. ДОНЕЦКИЙ ПРОЕКТ"

Поле духовных поисков и находок. Стихи и проза. Критика и метакритика. Обзоры и погружения. Рефлексии и медитации. Хроника. Архив. Галерея. Интер-контакты. Поэтическая рулетка. Приколы. Письма. Комментарии. Дневник филолога.

Сегодня среда, 25 апреля, 2018 год

Жизнь прожить - не поле перейти
Главная | Добавить в избранное | Сделать стартовой | Статистика журнала

ПОЛЕ
Выпуски журнала
Литературный каталог
Заметки современника
Референдум
Библиотека
Поле

ПОИСКИ
Быстрый поиск

Расширенный поиск
Структура
Авторы
Герои
География
Поиски

НАХОДКИ
Авторы проекта
Кто рядом
Афиша
РЕКЛАМА


Яндекс цитирования



   
«ДИКОЕ ПОЛЕ» № 8, 2005 - В ПОЛЕ ЗРЕНИЯ

Орлова Оксана
Украина
ДОНЕЦК

Бедный Шурик, или зеркало для интеллигенции




Людмила УЛИЦКАЯ. Искренне ваш Шурик.
М.: Форт; Крок, 2004. – 88 с.

    …Я понимаю, почему дочка, бегло пролистав, отказалась читать эту книгу и меня предупредила: «Не читай, мама, тебя стошнит. И разочаруешься в Улицкой сильно». Действительно, чтение не из приятных: «удельный вес» того, что нынче изысканно называют эротикой, т.е. детально выписанных физиологических подробностей многочисленных совокуплений, зашкаливает. И простая брезгливость заставляет пропускать многие абзацы.
    Я понимаю, почему сын сказал: «Подлая книга!» Действительно, в романе подвергнуты сомнению, а порою издевательски вывернуты наизнанку те представления, которые он привык уважать с детства, согласно которым строит собственную семью. Ну, скажем, мужчина не только заботится о родных женщинах, но и помогает чужим, если в том есть нужда. И ценит семейные традиции, и бережет память об ушедших… И строго спрашивает с себя за подлинные и мнимые вины по отношению к ним…
    И все-таки я думаю: мои дети правы лишь отчасти. Что-то есть в этой книге такое – не отпускает, не дает раздраженно отмахнуться или разочарованно вздохнуть – ну, неудача интересной серьезной писательницы.
    Да, роман Людмилы Улицкой «Искренне ваш Шурик» раздражает. Он населен таким количеством пошлых, грубых, ущербных, обделенных судьбой женщин с самыми примитивными устремлениями, что так и хочется обвинить автора в прямом женоненавистничестве. Даже обожаемая мама героя Вера Александровна – существо нежное, малоприспособленное, хоть и обнаруживает неожиданные запасы душевной чуткости и самоотверженности, окутана легким облачком авторской снисходительной иронии – за склонность к известной театрализации, за сознание собственной необыкновенности:
    Вот, например, подходит героиня ночью к кухонному окну: «шла мартовская оттепель, сильнейший ветер гнал быстрые прозрачные облака, и их движение шло от края до края неба, но особенно ясно это было заметно на фоне яркой, почти полной луны, и Вера почувствовала себя как в театре на грандиозном спектакле, полностью захватывающем остротой сюжета и красотой постановки… «Боже, как величественно», - подумала Вера Александровна и целиком отдалась переживанию, как это происходило с ней на хороших концертах и на лучших спектаклях. С тонким оттенком любования самой собой, способной к этому возвышенному переживанию».
    Пожалуй, только бабушка Елизавета Ивановна – профессор, преподавательница иностранных языков, опора семьи и хранительница семейных традиций, несмотря на мелкие недостатки – отсутствие чувства юмора, например, или старомодный французский, - величина почти абсолютная. Но она уходит, оставляя юному Шурику неизбывное чувство вины: он завяз в суете последних приготовлений к отъезду выпущенной на историческую родину семьи своей подружки Лили и ни разу не навестил в больнице умирающую бабушку.
    Воспитанный интеллигентными женщинами, привычно уважающий женское начало, сострадающий нелегкой женской судьбине, Шурик становится рабом ответственности перед женщиной: перед мамой, перед однокурсницами, сотрудницами, знакомыми и малознакомыми. Он занимается переводами и уроками, чтобы поддерживать привычное благосостояние семьи и помогает – помогает – помогает окружающим женщинам: встречает, провожает, достает лекарства и продукты, переносит тяжести, выполняет мелкие поручения, устраивает праздники. Он даже оформляет фиктивный брак со своей однокурсницей, чтобы спасти ее репутацию в глазах сатрапа-отца – секретаря обкома крупной сибирской области. А впоследствии привяжется к дочке этой сокурсницы, получившей при рождении фамилию Шурика – Корн, и будет несколько лет возить талантливую девочку – любимицу его мамы Веры Александровны – в Хореографическую школу Большого театра…
    Шурик полон жалости к несчастным женщинам: «И ему представлялось, как все они его обступают, узнаваемые, но немного искаженно, как в слегка кривом зеркале: Аля Тогусова со сбитым набок пучком жирных волос, горестная Матильда с мертвым котом в руках, Валерия с ее истерзанными ногами и великолепным мужеством, и худосочная Светлана с искусственными цветами, и крохотная Жанна в кукольной шляпке, и Стовба с суровым лицом, и золотая Мария, которая еще не подросла, но уже занимает свое место в очереди… И позади всех маячила львица Фаина Ивановна, в совершенно уже зверином обличье, но обиженная и скулящая, и такая жалость его охватила, что он просто потонул в ней. И еще клубились вдали какие-то незнакомые, заплаканные, несчастливые, даже, пожалуй, несчастные, все сплошь несчастные… Бедные женщины… Ужасно бедные женщины…»
    Какой-то, согласитесь, слишком насыщенный раствор сентиментальности. Наш интеллигентный герой выглядит в Москве 70-80-х годов уж очень старомодно в своем альтруизме. И есть в его трепетном отношении к женщинам что-то неправдоподобное. Нетипичное, - как говорили во времена торжествующего реализма. Ненормальное, - как говорят в быту.
    Впрочем, скоро читатель с некоторым недоумением понимает, что дело здесь не столько в жертвенном стремлении облегчить тяготы женских судеб, которое поглощает всю жизнь Шурика, не оставляя ни миллиметра на какое-то личное пространство. А дело в том, что дружеское участие и самая разнообразная помощь покоится на прочном фундаменте однозначных и однотипных ожиданий всех дам. Все они жаждут сексуального обслуживания. Что и выполняется Шуриком неукоснительно и сострадательно.
    Так и хочется выдохнуть сакраментальное «Не верю!» Но против авторского знания читательский опыт часто оказывается бессилен. Да и другие примеры вспоминаются. Ну, скажем, фильм «Женская собственность» с яркой ролью начинающего Хабенского. Или житейская история: молодой, неглупый мужчина, что называется творческой профессии, который сохраняет теплые дружеские отношения с подругами юности, помогает им, они встречаются, расспрашивают друг друга о жизни, устраивают незамысловатые застолья, которые стабильно заканчиваются такой же «дружеской» постелью. Так что наверное явление существует, и не вчера возникло. И поражает не столько его наличие в романе, сколько густота и интенсивность.
    Итак, женщины в поле зрения Шурика сплошь жаждущие. И их не останавливает ни увечье, ни беременность, ни любовь к единственному, недостижимому избраннику. Мужчин вокруг мало. Ни циничный Гия, ни взыскующий любви, а в действительности – твердой женской руки Женя симпатии не вызывают, хотя до уровня женской омерзительности, пожалуй, не дотягивают. Перед читателем предстает мир суетливого мельтешения, в котором отсутствует вектор движения; это мир вязкий, мусорный, безысходный, как канава со стоячей мутной водой. Здесь Шурик едва ли не единственный «потомственный» интеллигент, eдинственное звено в тонкой цепочке российской культурной традиции. Единственная надежда?
    В том-то и дело, что надежды нет. И главный пафос романа, на мой взгляд, как раз антиинтеллигентский. Ведь именно в Шурике уродливо вывернуты, выхолощены и, в конечном итоге, обращены в сугубо материальную плоскость все главные интеллигентские ценности и жизненные принципы: привычка к интеллектуальному труду и постоянному пополнению знаний, уважение к женщине, верность, жертвенность… И если остановиться на этом, то вполне понятно возмущение людей, исповедующих эти самые ценности, поддерживающих едва теплящийся огонек традиции и т.п.
    Но стоит задуматься: за что? Или, точнее, почему? Почему автор так мучает читателя гадкими подробностями, унижающими пусть слабого, но в целом вполне симпатичного героя? Почему он такой: дряблый, живущий вне сильных переживаний и привязанностей, бесплодный, вопреки своей постоянной сексуальной готовности? Неужели крепкие, достойные родовые корни Елизаветы Ивановны Корн не способны были породить более жизнеспособный побег? И неужели потомки старой, дореволюционной интеллигенции, пристально взглянув на себя в зеркало, должны со страхом и горечью обнаружить свое сходство с Шуриком?
    Есть за что обидеться на автора, и возмутиться, и обвинить его. Но задумаемся. Вспомним, как выживала веточка Елизаветы Ивановны. Что помогало выдерживать бури и холода тяжких времен, отменивших прежние ценности? Что не позволило сломаться? Опора на себя самое. Упорство, уверенность в собственных силах. Укорененность в традиции: труд, ученье, семейные праздники. Это не может не вызвать уважения. Казалось бы, все правильно, все как должно. И все-таки есть какая-то заноза. Может быть, ее объясняют три эпизода, к которым хочется привлечь внимание.
    Эпизод первый. Елизавета Ивановна в юности, учась за границей и «выйдя из домашнего мира…вышла и из семейной религии, очерствевшего, как третьеводнишний пирог, православия, в котором она не видела теперь уже ничего, кроме бумажных цветов, золотых риз и всеобъемлющего суеверия. Как многие, и не худшие молодые люди своего поколения, она быстро обратилась к иной религии, исповедующей новую троицу – скудного материализма, теории эволюции и того «чистого» марксизма, который еще не спутался с социальными утопиями». Отметим первую ипостась новой «троицы», отменившей «черствый пирог» православия: скудный материализм.
    Эпизод второй. Шурик, испытавший ужас близкой потери любимой мамы, обретает уверенность в ее выздоровлении, возвращается к жизни. «По дороге домой Шурик приходил в себя, оттаивая от какого-то анабиотического, рыбьего состояния, в котором находился последние двое суток… «А вдруг Бог где-нибудь есть?» - пришло ему в голову, и тут же, как из-под земли, выскочила приземистая церковка. А может, она сначала выскочила, и потому он подумал это самое? Он остановился: не зайти ли… Открылась какая-то боковая незначительная дверка, и через дворик к пристройке побежала деловитая деревенская старуха с миской в руке. «Нет, нет, только не здесь, - решил Шурик. - Если бы здесь, - бабушка знала бы».
    Отметим, что отвращает Шурика обыденность и простота увиденного: «приземистая церковка», «незначительная дверка», «деловитая деревенская старуха», с которой у интеллигентного человека, выросшего в культурной среде, видимо, не может быть общего высшего духовного начала. Кроме того, этому нет места в семейной бабушкиной традиции.
    И поэтому благодарственные бессвязные мысли героя обращаются не к Богу, а к ритуальным знакам привычного безблагодатного мира: «Поздравляю с Международным женским днем Восьмого марта, с Праздником Солидарности Трудящихся, с Днем Седьмого ноября, поздравляю, поздравляю… красное на голубом, желтое на зеленом, рубиновые звезды на темно-синем… Жизнь прекрасна! Поздравляю!»
    Эпизод третий. Умерла Валерия, старинная приятельница уже взрослого, тридцатилетнего, Шурика, женщина незаурядная, с детства бесстрашно сражавшаяся с тяжелой болезнью. Она родом из Литвы. И вот в комнатке умершей оказывается прибывший из Литвы патер, отбывший десять лет лагерей. На недоуменный вопрос Шурика, можно ли служить мессу дома, Доминик отвечает: - Можно везде. В тюрьме, в камере, на лесоповале можно, в красном уголке с Лениным один раз было можно, - и он засмеялся и поднял вверх ладони, и посмотрел в потолок. – Что нам мешает?
    И здесь тоже, как когда-то во дворе московской церковки, оказывается крестьянская простота: «две безвозрастные, но по-деревенски румяные женщины». Однако облачение и торжественность минуты все преображает: «И в одно мгновение из простых, крестьянского вида людей превратились в особенных, значительных, и акцент их обозначал уже не то, что они приехали из провинциальной Литвы, а, напротив, из какого-то небесного мира, и по-русски они говорят как будто сверху вниз, снисходя к здешней бедности».
    Патер отправляет мессу по-латыни. «Шурик сразу узнал ее мощные корни, но пока он радовался легкому узнаванию со странным чувством, что надо только чуть-чуть напрячься, и все слова до последнего откроют свой смысл, раздалось тихое пение – не женское, не мужское, а определенно ангельское». Так, напряжением всех сил Шурик, кажется, достигает понимания смысла. Но это смысл языка культуры, но не языка веры. И с этой точки зрения чужое оказывается даже притягательнее, чем неузнанное и отвергнутое в юности свое.
    Отмеченные эпизоды совсем невелики, и рассерженный читатель вполне может пройти мимо них. Но мне они представляются ключевыми. Объясню, почему. Я далека от мысли, что герой, тяготящийся своей суетной, бесцельной жизнью, испытывает глубокую потребность в напряженной аналитической работе души. Я не считаю, что он по-настоящему задумывается над тем, почему одна из главных интеллигентских ценностей – любовь на всю жизнь – оказывается в его мире фантомом.
    Над этим задумывается автор. И замечает невосполнимую лакуну в, казалось бы, сохранившейся благородной позиции, передающейся из поколения в поколение в образованных семьях. Оказывается, интеллектуализм, стойкость, честность, готовность облегчить тяготы ближнего, жертвенность – сами по себе не спасают от девальвации души, от искривления судьбы, от погружения в житейскую грязь и пошлость, если утрачена важнейшая составляющая, объединявшая когда-то каждого со всеми, вводящая индивидуальность как неотъемлемый элемент в огромный целостный мир, обеспечивающая его единство. Утрачена вера. Тот опыт православия, который, как черствый пирог, вполне сознательно отвергла еще до революции Елизавета Ивановна. И этим отвергла самую суть традиции, оставив только второстепенные и часто вполне материальные ее признаки (например, ритуал рождественской елки, особое печенье и т.п.).
    И вот финал. Вот чем обернулось торжество «скудного материализма» уже в третьем поколении интеллигентной семьи, на котором она, скорее всего, и прервется или выродится окончательно.
    Я уже дописывала статью, вовсе не будучи уверенной до конца в справедливаости своих умозаключений относительно авторской позиции в последнем романе Л.Улицкой, как вдруг в одном из номеров «Нового мира» прочла два ее недавних рассказа: «Они жили счастливо…», «…И умерли в один день». Оказалось, что рассказы о том же. О том, что сознательное безбожие, опора на собственные силы и труд героини из «бывших» способны породить наследование только сугубо материальных примет семейной традиции, которая оказывается в результате нежизнеспособной и ведет в тупик.
    Но здесь явлена и другая сторона медали, о существовании которой читатель «Шурика» может лишь догадываться: естественное существование простого, необразованного человека в религиозной традиции предков способно постичь высший смысл любви и человеческого единения.

КОММЕНТАРИИ
Если Вы добавили коментарий, но он не отобразился, то нажмите F5 (обновить станицу).

Поля, отмеченные * звёздочкой, необходимо заполнить!
Ваше имя*
Страна
Город*
mailto:
HTTP://
Ваш комментарий*

Осталось символов

  При полном или частичном использовании материалов ссылка на Интеллектуально-художественный журнал "Дикое поле. Донецкий проект" обязательна.

Copyright © 2005 - 2006 Дикое поле
Development © 2005 Programilla.com
  Украина Донецк 83096 пр-кт Матросова 25/12
Редакция журнала «Дикое поле»
8(062)385-49-87

Главный редактор Кораблев А.А.
Administration, Moderation Дегтярчук С.В.
Only for Administration