Интеллектуально-художественный журнал 'Дикое поле. Донецкий проект' ДОНЕЦКИЙ ПРОЕКТ Не Украина и не Русь -
Боюсь, Донбасс, тебя - боюсь...

ИНТЕЛЛЕКТУАЛЬНО-ХУДОЖЕСТВЕННЫЙ ЖУРНАЛ "ДИКОЕ ПОЛЕ. ДОНЕЦКИЙ ПРОЕКТ"

Поле духовных поисков и находок. Стихи и проза. Критика и метакритика. Обзоры и погружения. Рефлексии и медитации. Хроника. Архив. Галерея. Интер-контакты. Поэтическая рулетка. Приколы. Письма. Комментарии. Дневник филолога.

Сегодня четверг, 18 января, 2018 год

Жизнь прожить - не поле перейти
Главная | Добавить в избранное | Сделать стартовой | Статистика журнала

ПОЛЕ
Выпуски журнала
Литературный каталог
Заметки современника
Референдум
Библиотека
Поле

ПОИСКИ
Быстрый поиск

Расширенный поиск
Структура
Авторы
Герои
География
Поиски

НАХОДКИ
Авторы проекта
Кто рядом
Афиша
РЕКЛАМА


Яндекс цитирования



   
«ДИКОЕ ПОЛЕ» № 8, 2005 - РЫБЫ

Благова Алёна
Россия
Екатеринбург

Когда она вышла

Предисловие Елены Созиной


1

    Больница. Кучка серых зданий на горе над гаражами. Дорога к ним идет тоже в гору, нужно пройти по мостику над речкой с детски недоуменным именем Мата, миновать магазинную коробку – и опять в гору, меж мелких разнокалиберных домишек, старых и построенных совсем недавно, с желтыми, блестящими свежей древесиной стенами. Желтые фонари вдоль дороги. Мороз, снег хрустит под валенками, безлюдно и пусто – час поздний.
    Час назад она еще тряслась в духовитом автобусе, замирая от ожидания, когда же будет то, что зовется родным городом. Приехали неожиданно скоро. Квартира встретила нежильем – непонятным сочетанием родного, близкого нутру, до боли знакомого рукам, телу, глазу – и неподвижно инертного, пахнущего совсем иначе, чем прежде. Как иначе – она не знала, но передвигалась словно наощупь, боясь потревожить свое, ставшее вдруг чужим. Быстро собрала окурки, раскиданные по столу, полу, зеркальном поставцу. Быстро прополоскала чашки и ложки, валявшиеся средь кухонного пространства. Пустой холодильник – кастрюля супа с кругами жира, заполненная наполовину. Телефон – да, я приехала, да, ключ у соседей, да, сейчас пойду туда… хорошо, там узнаю. Палата номер.
    И морозная дорога вверх, в гору, к серым корпусам над гаражами. «Михаил, Михаил. Везде, где иду…». Желтые круги от фонарей. Темные, почти черные тени – там никого, там пустота и чужесть. «Михаил, Михаил…»
    Вот дверь, вот звонок. Шкаф – кинуть шубу, быстро, пока пустили. И по коридору – в кислую духоту больничного мира. Где, куда, почему?
    Дверной проем, железный край чего-то плоского и страшного, привинченного к стене (как в тюремном замке, в Тобольском остроге – это она вспомнит, даже не вспомнит, а ощутит глазным нервом позже), накрененный вправо силуэт – взлохмаченный отец с безумными, больными, широко и незряче открытыми глазами. Отец, неужели? А дальше, за железным краем, под висящей сверху панцирной сеткой (зачем она? Неужели кто-то будет спать сверху?), под серым, как мокрая пыль, суконным одеялом – ее мать. Худая старуха мечется по кровати. «Костюшка, спаси меня!.. Леночка… домой… пойдем домой… Костюшка, забери меня отсюда!..».
    Свое – чужое, чужое – свое. Как разнять и присвоить, как понять, как полюбить обратно, как забрать в себя, чтобы выпустить – теплое, ухоженное, белое и гладкое?.. Седая и костлявая, с телом малым, как у ребенка. Со страшной, поистине костяной тяжестью – весь позвоночник надсаживается, подымая ее, слышно, как похрустывает что-то в пояснице. И странно видеть, узнавать очертания своего тела, свою конструкцию бедер, спины, грудной клетки – в этом мягком и неподатливом теле. Что откуда, кто из кого?
    Отец уходит, безумно подсмеиваясь: вот здесь на полушубке спал, а она на меня упала. кричит: только ты, костюшка, меня спасешь. тяжелая, не могу, мужика позвал из соседней палаты, вместе кое-как, на койку обратно… Уходит, шумно напившись воды из двухлитрового баллона, стоящего подле обшарпанной больничной тумбочки.
    Мама. Голая, под мышастым дерюжным одеялом. С запекшимся ртом (боже, как там у классика – одни уста истлеют… им зачем?). Говорит что-то быстро, торопясь, с губ слетают имена детей, опять «Костюшка». А Костюшка уже ушел, теперь фонари его. И тени, чтоб нескучно – им, не ему.
    В туманной желтизне проема возникает толстая тетка. Белый халат – из тех, кто здесь правит, кто раздел догола ее мать и положил ее на железо, привинченное к стене. …Обработать… запустили… лазарет… у вас дети есть? – Какие дети, зачем – вам??
    А потом долгая ночь. На стуле рядом. Пока все заснули, тихо-тихо прокрасться в коридор, захватить стул, который у поста сестер (завтра его с шумом отнимут, будут долго кричать и мыть сиденье дезинфицирующим раствором). Еще тише – к нарам в коридоре, где лежит чье-то забытое одеяло. Холодно так, что на морозе, наверное, лучше – можно надеть дубленку и быстро бежать, стуча валенками. Здесь холод иной – от железа тюремно-карцерной койки, от непромытого кафеля стен, от дробно капающей воды из вечно поломанного крана. Еще от чего-то, о чем нельзя ни сказать, ни подумать, нельзя, нельзя… Надо тихо лежать рядом, карауля каждый шорох и ловя звук падения. Хотя как она упадет – через меня? Внутри пусто и ватно, копится что-то темное, вязкое, глухое, ползет вверх, к горлу и глазам. Закрыться, не пустить, прижаться к железному краю, схватиться за пугающую остротой костяную руку – чью? Да мамы же, мамы твоей, господи!
    Утренняя суета казенного места. По коридору – волна белых халатов. Любопытные лица шмыгают мимо, заглядывают в проем, дергают носами. Капельница. Держи эту руку, держи крепче, чтобы игла не ранила ее, не дырявила даром, не проваливалась в черноту синяков и ухабин на локтевом сгибе, исколотом до бурых запекшихся ран.
    Накатывает сон – дремота ватной немоты и бессилия. Голова дергается, прыгает игла, под желтой кожей руки наплывает водяной бугор. – Сестра, сестра! – Я же говорила, держите крепче, эх вы.
    Что отец? Быстро-быстро, туда и обратно, по дороге в аптеку – молока, ах нет, карболки. – Лена, а кто там, в больнице лежит? Я не знаю ее, старуха какая-то, кто это? – Твоя жена, отец. – Смеешься? Моя жена Анфиса Васильевна, она давно умерла… ах, умерла… у нас дети были: Петя, Коля… еще кто? Тоня, вот! Но она молодой умерла, ах, жалко Тоню… Еще кто был? Не помню. А ту старуху я не знаю, нет. – Анфиса Васильевна – мамина мама и моя бабушка, отец, ее давно нет. Петя и Коля – мамины братья. Тетя Тоня в войну умерла, это мамина сестра. Это не твои дети, отец.
    Еще светло, теней нет, мороз – да, все тот же, валенки стучат. Мостик, сугробы, желтые теремки по сторонам, серые коробки на горе. Теперь она будет умнее, шубу надо снять и осторожно пронести с собой, в ней ночью теплей.
    Желтая груша лампочки над железом койки. В сумраке – обтянутое желтым лицо мамы. Мечутся по острому краю худые пальцы («обдергивает» – придет сознание позже). – Ах, больно, Леночка, Костюшка… – Укол, поставьте ей укол, чтоб полегче, чтобы спать могла… Не ставят: врач не назначил, уколы нонче дороги, ваших денег нам не надо – потом отвечай…
    Снова ночь. Безмыслие. Бесчувствие. Только прижаться плотнее к тяжелому и родному телу, что мечется рядом, его тепло греет – не теплом, скорее тяжестью костей и сокращающихся мышц. Черная слюна бежит из уголка рта – давай ее сюда, мама, вот молодец, давай еще… Темнота полусна, худые руки снуют по кровати, тяжелые кости ног падают на ее колени. Вот и ладно, лишь бы не упала, чего ты хочешь, мама?
Опять серое утро, как-то будет сегодня – с кем оставить? Сбегать домой, отца помыть… Градусник под мышку. Желтизна мокрой простыни – мамуля, ты у меня как маленькая…
    – Ой, что-то не то, – прячет глаза белый халат и убегает, – я врача позову. Внутри «что-то» повисает на верхней точке качелей – когда же вниз?
    А вниз – еще через две, три, пять… восемьдесят восемь! – да не все ли равно, сколько – минут. Но ведь она еще теплая, она еще теплая, она еще греет!!!
    Как же я, какая же я… вот сейчас, нет, вот тогда, я помню – такой приступ сна, невмочь двинуться, одной рукой – ко рту, чтобы утереть, одной рукой.
    Сиди и смотри – на то, что осталось, на то, что еще есть, на то, что было – разве было? – твоей матерью. Малое, как у ребенка, жестко обтянутое болезнью, стройное и родное, с темно-бурым швом посреди живота. И узнавай в нем свое.
    «Онтологическая слабость». «Антропологическая неизбежность». «Проблема теодицеи». «Эк-зистенция». «Экзис-циально. Навсегда». Вспоминай Гамлета, который «с пистолетом в руке», и понимай, что ты никогда не поймешь и не забудешь этого, и никогда не простишь – ни себе, ни Богу, если Он есть, ни Природе, что так жестко и неумолимо надругалась над твоим самым милым – над твоим телом, ни опять же себе. За то, что не боролась с дремотой, за то, что была бесчувственна, как гиппопотам, за механически протянутую руку – утереть предсмертную слюну, стекающую из еще не истлевших уст, за слепоту замершей в ужасе души, не попустившей увидеть хотя бы край тени, на миг перекрывшей мир, не взвывшей на всю вселенную о своем произошедшем сиротстве. Простить? Кому и что? Живи дальше и неси это в себе. Костяную тяжесть материных ног, мокроту ее простыней, седые, когда-то стоявшие роскошными волнами клоки волос на больничном матрасе, запекшийся беззубый рот, очертания голых бедер, зеркально повторяющих твои чресла, немоту смерти и ступор сердца, ухающего вниз, в самый копчик, чтобы застыть там вместе с остывающим ее телом.


2

    Когда она вышла из морга, куда снесла все нехитрые премудрости для обмывания маминого тела («идите-идите, мы сами» – дверь за спиной щелкнула замком), двоюродный дядька потряс казенной бумагой, полученной от начальника заведения, и тревожно спросил: – А что, хоронить в Тирляне будем? Здесь так написали, надо идти переделывать, смотри. Она на миг задумалась – в холодном воздухе что-то копилось и никак не могло разрядиться, дождем или снегом... хотя какой дождь в феврале, при тридцати градусах. – Да, мама хотела в Тирляне, там все ее лежат – и бабушка, и дедушка, и тетка, и Тоня, сестра, все. Пусть так.
    Но дядька все крутил головой и хмыкал: – Что же он мне Тирлян написал? И не спросил ведь, а сразу. Смотри, мороз какой – могилу копать трудно будет, земля мерзлая. Может, сходим, бумагу перепишем? – Поздно уже; она мотнула головой и опять прислушалась: вдруг тот ангел, что проделал фокус с Тирляном, еще здесь? Может, и ей подаст какой знак? Но знаков не было. Был снег, замершие и замёрзшие дядьки, поодаль дымилась помойка: наверное, жгли белье, на котором недавно лежала мама. Было страшно думать о том, что вон там, сейчас, чужая тетка что-то делает с маминым телом; от этого ломило нутро, хотелось упасть в сугроб и замереть в нем без мыслей, без движений, без сил.
    Гроб поставили посреди комнаты на табуретки. В нем лежала тихая опрятная старушка в новом янтарно-желтом платочке, в серой кофточке, что она помнила на маме в теплые летние дни прошлого года. Прошлых лет. Прошли – не догонишь. Старушка улыбалась, губы сложила загадочно – бантиком, будто собиралась сказать что-то важное и немножко смешное, глаза прищурила – вылитая мама, только уж очень молчалива и недвижима. Разве так бывает? В комнате пахло духами, нет, скорее хвоей, свежий и чуть острый запах не исчез и на третий день, хотя никто не подумал принести сюда елку – к этой нарядной, словно пришедшей на праздник старушке маме. Но тепло ее вымытого чужими тетками тела уже исчезло, выветрилось по морозу, и она трогала ледяные, потерявшие упругость мамины руки тоже как чужие, сделанные из неведомого вещества – с чужой планеты.
    В Тирлян ездили с дядькой. Машина бежала ходко, мелькали словно сошедшие с картинки заснеженные деревья, просеки, в окно било зимнее солнце, хотелось спать, но не пускала забота и набрякший комок внутри. Вот и деревенское кладбище – в стороне, за плетнями огородов, к нему пробирались осторожно, промеривая дорогу. Долго месили сугробы в поисках дедушки-бабушкиных могил. Она помнила, как лет сколько-то назад мама возила их с Васькой на это тирлянское кладбище. Тогда было лето, жара, они сидели возле могилок в приличном оцепенении, слушали гудение мух; качались и блестели на солнце лакированные иголки сосны, тихо падал и путался в хвое ранний березовый лист, а мама качала головой и задумчиво повторяла: вот здесь бы мне, вот сюда… Эта давняя поездка в Тирлян – она знала это уже тогда – была неслучайной и ненапрасной: жизнь переваливала за половину, и смерть через тело памяти подыскивала себе нужное, хотя тогда еще весьма укромное, место. Место для обоснования, для обживания и для постоянного – теперь уже так – покоя. У-покоения.
    А сейчас, в февральских сугробах, среди тех же сосен, она этого места найти не могла. Пришлось ехать за стариком – бывшим соседом давно упокоенных бабушек-дедушек. Тот их могилки нашел сразу («у меня отец рядом лежит, как же не знать»), широкими валенками протоптал основательную цепочку следов. Потом заезжали в дом к отцовскому брательнику – ему мужиков собирать, одному могилу не выкопать. Ноги стыли, голова тяжелела и не хотела понимать, что эта изба с просторным двором и рябиной за окном и есть дом деда Миши – того, что был первым на селе коммунистом, крутым партийцем, брил голову наголо и смотрел на нее, еще малую девчонку, пронзительным насмешливым взором, от которого становилось почему-то стыдно и неловко, как будто у тебя пошел стрелкой чулок.
    В день похорон мороз ударил под сорок. Долговязый, как цапля, Васька в своем городском пуховике быстро сник и, едва маму поместили вниз, подрагивая зубами и костями увел шаткого деда в автобус. Стучали комья промерзлой земли. Молодчики из похоронного бюро справились с делом скоро – практически мгновенно и бодрой рысью ринулись к воротам – там индевел спасительный транспорт. «Как… вы уже и погребли ее?» – лезла в голову ненужная цитата. Малая кучка народу, привезенного на кладбище из города, сидела в автобусе, деревенские тоже разошлись по теплым избам – к холодцу и водке. Брат Костя бегал вокруг коричневого бугра с белыми проплешинами снега и положенным сверху памятником, рассыпал по нему карамельки в пестрых полупрозрачных фантиках. Она присела рядом на корточки, жадно затянулась чужим крепким табаком; ноги словно приросли к натоптанному снегу и не собирались разгибаться. Что-то жалобное кричали из автобуса – просились ехать, но уйти было невозможно, и хрустали февральского солнца забирались в глаза, запорошивали инеем, и каркала на березе вездесущая ворона.
    Кругом кладбищенской ограды тянулись заснеженные поля, вдали маячили черные домишки с нитками дыма из труб. «Запустел, мама, твой Тирлян, никому он теперь не нужен, кроме доживающих свой век стариков да не сумевших уехать в город горьких пьяниц с мыкающими их горе бабами и (по обычаю) сопливыми ребятишками. Завод стоит, работать негде. Наводнение, что прошло здесь лет пять назад, смело остатки былого хозяйства, да так все и осталось в разрухе, несмотря на обещания московского начальства и местного, башкирского, президента». Это моя родина? Родина – родня – та, что сиротливо жалась в сторонке и придирчиво осматривала городских. Двоюродный брат Сашка, маленький и щуплый, как мальчишка, с натруженными руками и лицом заматерелого мужика, с тремя пацанятами мал-мала меньше и румяной женой – поваром в единственном на весь поселок детском саду. Отцовский брательник дядя Гена – вылитый дед Миша, с таким же ехидным прищуром глаз и крутым посадом коренастого тела. Его жена тетка Аля… хотя она не родная родня, не по крови. Маминых никого не осталось – либо померли, либо давным-давно разъехались из этого вымирающего теперь края. Из рабоче-крестьянского поселка среди гор, по-над речкою – с широким и крепким мостом, с не по-деревенски просторными улицами и когда-то крепкими избами, с полями и огородами, которые никто не мерил, а всяк разводил, как хотел, с заводским и деревенским кладбищем – их два так и осталось, ибо смерть живучей, чем жизнь, и если школы и детские сады, не говоря о прочих общественных местах, позакрывались за ненадобностью, за пустотой и хилостью жизни, то кладбища сохранялись и цвели, тирлянцы о них заботились, предвидя свое долгое тление под могильными буграми.
    Потом был поминальный обед в плохо освещенном кафе на городской площади, где стояли высаженные по краям и центру ровные пирамиды елей. Ее всегда поражал цвет их хвои – темного мрамора со скрытым внутри блеском. За годы, пока она росла и наконец навсегда уехала из городка, ели тоже выросли и теперь придавали городской площади вид праздничный и суровый, слегка мавзолейный: здесь хотелось либо играть в сказку с неоднозначным концом, либо чинно шагать мимо, стройными рядами и с каким-нибудь оружием наперевес. Однако мимо бродили только мамаши с детьми да праздный белорецкий молодняк с пивом, да изредка промыкивал что-то свое расхристанный не то бомж, не то просто забытый своей роднёй дед в телогрейке и латаных валенках.
    После обеда мамина родня, прибывшая из соседнего – километров за двести – башкирского города, уехала: уехал дядя Коля, перенесший инсульт и теперь с трудом говоривший по-человечески, обихаживающая его жена с широким жалостливым лицом и дородной хозяйственной сноровкой (ее почему-то тоже звали Алей), уехали крепкие и плечистые сыновья дяди Пети, которых она смогла признать за своих лишь нутряным чувством даже не крови, а чего-то иного, на уровне желудка или селезенки. Ослабевший дед – ее отец – шаркая валенками, плелся по тихой улице к дому и еле слышно подвывал от горя и от выпитой водки, пытаясь рассказать о том, как хорошо они жили последние годы, когда у матери не стало памяти и из бранчливой, вечно всем недовольной жены она превратилась в улыбчивую старушку, ласково поглаживающую его по плечу, по-детски радующуюся «вкусненькому» и иногда изрекающую загадочные слова, понять смысл которых вряд ли могла она сама. В ту милую старушку с хитрецой в прищуренных глазах, которая еще несколько часов назад лежала в черном ящике на табуретках в их доме, а теперь была неизвестно где и след которой дрожал и таял в морозном воздухе повечеревшего мира.



КОММЕНТАРИИ
Если Вы добавили коментарий, но он не отобразился, то нажмите F5 (обновить станицу).

Поля, отмеченные * звёздочкой, необходимо заполнить!
Ваше имя*
Страна
Город*
mailto:
HTTP://
Ваш комментарий*

Осталось символов

  При полном или частичном использовании материалов ссылка на Интеллектуально-художественный журнал "Дикое поле. Донецкий проект" обязательна.

Copyright © 2005 - 2006 Дикое поле
Development © 2005 Programilla.com
  Украина Донецк 83096 пр-кт Матросова 25/12
Редакция журнала «Дикое поле»
8(062)385-49-87

Главный редактор Кораблев А.А.
Administration, Moderation Дегтярчук С.В.
Only for Administration