Интеллектуально-художественный журнал 'Дикое поле. Донецкий проект' ДОНЕЦКИЙ ПРОЕКТ Не Украина и не Русь -
Боюсь, Донбасс, тебя - боюсь...

ИНТЕЛЛЕКТУАЛЬНО-ХУДОЖЕСТВЕННЫЙ ЖУРНАЛ "ДИКОЕ ПОЛЕ. ДОНЕЦКИЙ ПРОЕКТ"

Поле духовных поисков и находок. Стихи и проза. Критика и метакритика. Обзоры и погружения. Рефлексии и медитации. Хроника. Архив. Галерея. Интер-контакты. Поэтическая рулетка. Приколы. Письма. Комментарии. Дневник филолога.

Сегодня суббота, 21 июля, 2018 год

Жизнь прожить - не поле перейти
Главная | Добавить в избранное | Сделать стартовой | Статистика журнала

ПОЛЕ
Выпуски журнала
Литературный каталог
Заметки современника
Референдум
Библиотека
Поле

ПОИСКИ
Быстрый поиск

Расширенный поиск
Структура
Авторы
Герои
География
Поиски

НАХОДКИ
Авторы проекта
Кто рядом
Афиша
РЕКЛАМА


Яндекс цитирования



   
«ДИКОЕ ПОЛЕ» № 7, 2005 - ОКРЕСТНОСТИ

Верховский Вячеслав
Украина
ДОНЕЦК

Россия украинского еврея, или сорок тысяч знаков о любви

Из дневника лягушки-происшественницы


Если я не путешествую,
мне кажется, что я повторяюсь...

Осенью самый большой урожай – сочинений. Тема? «Как провел я лето», разумеется. Провел и я и это не скрываю. Но самое пикантное – из поездки я вернулся не один…

Дома

    Известно: сумасшедшие – провидцы. Мне Россию нагадала сумасшедшая. Она со мной столкнулась в центре нашего достопочтенного Донецка и, безумно глядя мне в глаза:
    – Славонька, а, правда, что вы собираетесь в Россию?
    А я не думал и не помышлял (по привычке я хотел в Одессу). Но, чтобы отвязаться от назойливой:
    – Правда, – не мигая, вру я ей. Я ж не обязан перед ней отчитываться.
    – А вы билетик до Москвы уже купили?
    – Ну, купил.
    Она всплеснула ручками:
    – Неужели вы купили и обратно?
    – Да, а что? – соврал в очередной.
    – Наивный, вы еще надеетесь вернуться?! – в России, как известно, неспокойно.
    А вот вам хрен! Вернусь! – подумал я.
    Я вернусь! Но чтоб вернуться, для начала ж нужно мне поехать.
    Так мне Россию нагадала сумасшедшая!
    О сумасшедшей вспомнил еще раз. Это случилось в Тарусе, когда надумал переплыть саму Оку. Для чего? А чтоб уже потом, в Донецке, всем говорить промежду прочим: «Об Оке вы слышали, надеюсь? О какой? А вы еще не знаете? Какую я недавно переплыл!» Все: «О, саму Оку?!» И я герой…
    Короче, стал переплывать. Я плаваю отлично. О, Ока! А вот тебе и: «О!» Как оказалось, я могу отлично и тонуть. Когда течение меня отправило на дно, тут первым делом я душевно вспомнил эту: «Наивный, вы еще надеетесь вернуться?!» – «А вот вам хрен! Вернусь!» – уже со дна. Со дна меня спасатели и сняли. «Странно, – говорят, – мы вас спасли…», – и сами почему-то удивляются. Я: «А чего здесь странного, спасли же!» Они: «Извините, но… – они замялись. – Обычно… Мы спасаем всех уже по факту. По какому? – и пояснили: – Царство им небесное! А почему?     Спросите у Оки».
    Мне везет!
    С Окой я разговаривать не стал…
    Когда же возвратился я домой, первой, кто в Донецке подвернулся – она:
    – О-гой, вернулись, Славонька Верховский?
    – Вы же видите!
    – Ну и как?
    – Всё хорошо. Спасибо вам, тонул в Оке.
    – Ах, в Оке! – она взмахнула ручкой. – Ну, хоть водичка теплая была?

Москва

    В детстве Москва была для меня таким праздником, что, когда я узнал, что люди умирают и в Москве, – я был шокирован. Сейчас по поводу Москвы уже спокоен. Мне открылась новая Москва: Петербург стоит на болотах, Москва – на нервах.

    *
    Москва и москвичи – тема особая. Ищу Сухаревскую площадь:
    – Где Сухаревская?
    – Доходишь до Садового кольца, так? И сразу поворачивай напрямо.
    – Куда?
    А ее уже и след. Иду напрямо…

    *
    Шел по улице. Вдруг захотелось мне узнать, а по какой я улице иду. Я к пожилой супружеской паре:
    – Извините, что это за улица?
    Он:
    – Большая Дмитровка.
    Она:
    – Нет, Малая!
    – Большая Дмитровка!
    – Нет, Малая!!!
    Он, еле сдерживаясь:
    – Большая Дмитровка, я здесь еще учился!!!
    Я:
    – Только не ссорьтесь, я уже со всем согласен: Большая, Малая! Но только вас прошу!..
    Я их успокаивал минут пять. Она почему-то расплакалась.
    Улица оказалась Малой Никитской. А они, естественно, евреями…

    *
    Шел по Якиманке. Никого не трогал. Вдруг с неба грянул ливень – это всё! А столько запланировано было! Забежал я в «Елки-палки», быстрое питание России. Тут же затребовал Жалобную книгу. «Возмущен дождем до глубины души!» Можете не верить – стало легче!

    *
    Арбат. Суворовский бульвар. На доме Гоголя: «В этом доме жил и умер с 1849 по 1852 год…».
    Ничего себе! Выходит, Гоголь умирал четыре года!
    Гоголь жив! В Некрасовской библиотеке увидел повесть Гоголя «Нос». Год издания – сегодняшний. На титуле – «издание исправленное и дополненное». И я подумал, нет, Гоголь всё-таки не умер!

    *
    В Москве, в Фурманном переулке, – мемориальная квартира-музей Апполинария Васнецова, родного брата Виктора, который «Три богатыря», «Аленушка»…
    Музей – на третьем этаже жилого дома, нужно позвонить заранее – тебя встретят и проводят на этаж. Звоню: «Мы ждем». Являюсь. «Вам бесплатно». – «Это почему же?» – «А вы сегодня первый». – «Ну и что?» – «А у нас такой обычай: первый посетитель не оплачивается».
    А было полпятого вечера.

    *
    Коротко о Васнецове: посмотрел художественных ценностей на миллионы рублей. Духовно обогатился.

    *
    Оказалось, что касается музеев, то полпятого практически везде, в смысле – ни одной живой души…

    *
    Самое неотразимое впечатление от Москвы: на голове лысого парня – нарисованная прическа. Я: «Зачем?» А он меня послал. Многоопытный, я пошел в обратном направлении…

    *
    Каждое утро иду сдаваться в пасть метро. А когда возвращаюсь – до полуночи это метро остывает у меня в голове…

    *
    Опять метро. А на стене вагона – фашистский крест и надпись «Р.Н.Е.». Услышал разговор двух обывателей, причем, и это важно, не евреев.
    – Но почему же их не запрещают?
    – Не могут! Их не могут запретить! Почему? Ну, представь, народу объявляют: всё, с завтрашнего дня Р.Н.Е. запрещено. И что? И сразу же посыплются вопросы: а что, этого нельзя сделать уже сегодня?
    Ох уж эти люди с их ненужными, их неуместными вопросами!

    *
    Живу на Соколе. Ночь. Лежу не сплю. Московская тишина особого свойства: тишина в декорациях отдаленного гула. Что за гул? Волоколамское шоссе.

    *
    Из Москвы я взял, увы, не лучшее. В голове у меня так шумело, что оглядывались люди…

Иваново

    Ярославский вокзал. В купе входят две подруги, а там уже женщина. Они:
    – Женщина, вы до Иванова?
    Молчит.
    Они:
    – Брезгует.
    Вдруг та поворачивается и приветливо так громко:
    – Девочки, я глухая.
    «Девочки» обрадовались:
    – Вот видите, как хорошо всё разрешилось!

    *
    А в поезде она же беззастенчиво храпела мужиком, но – мы слыхали и не такие трели соловья…

    *
    Еду в Плес через Иваново. Зарываюсь вглубь России…
    На ухабе автобус тряхнуло. Интересно наблюдать, как спящие подпрыгивают, во сне блаженно матерясь (там матерятся по особенному, окая). Голос сзади, флегматически, беззлобно:
    – Вы дрова везете или што?
    В хриплый микрофон потусторонне:
    – Што загрузили – то везу, а што?
    В российской глубинке живут попроще, почеловечней.
    В дороге нас трясет неоднократно. Да так, что из книги выпадают даже буквы. Теперь я понимаю, почему там, в общественном транспорте, читать не рекомендуется. Лазаю в ногах. Это уже какой-то Андерсен: из выпавших букв собираю слово «дуракиидороги».
    Оказалось, слава Богу, это сон!

    *
    В Иваново проснулся непричесанным, но причесываться не стал: в связи с тем, что я в Иваново впервые, пусть думают, что я такой на самом деле…

    *
    Кажется, я начинаю понимать, почему Иваново – город невест. Город вечных, Христовых, невест. Потому что: а кому нужны такие мужики? Как указатели, разбросаны по улицам: головой – на винно-водочный, ногами – на тот свет, такие синие. Достопримечательность Иванова, увы.

    *
    Некрасивых людей нет. Сужу по себе. Но когда увидел одного бомжа, еще и пьяного… Город пьет напропалую и отчаянно, но куда ни бросишь взгляд – «Пустые бутылки не принимаются. Умолять бесполезно!» Гуманизм по-ивановски. Конечно же, попробовал и я, но – водка местная такая, что с собой в разведку я ее не взял бы ни за что…

    *
    «На работу приглашаются работники. Особые требования: мужчины, но не пьющие мужчины». По-моему, хотят они несбыточного. Помню: Ленин. Мечтал об обществе чистых тарелок. Но страна пошла другим путем. Так мы и оказались в обществе чистых бутылок…

    *
    Город Иваново старый. То там, то здесь – «Антикварные салоны». И всюду трафаретная текстовка: «Купим у населения по достойной цене предметы старины». И немаловажная приписка: «…сделанные до 1917 года, но не позднее 1930». Писалось на трезвую голову?..
    Всё.

    *
    Об Иваново ясно одно: эта такая русская глубинка, что буквально русская пучинка. Я не знал настоящей пучинки (см.: Ока).

Приволжск

    Россия плавится под солнцем. Если б я был литератором советским, я так бы и назвал – «Большая плавка». Жара стоит такая, что из закупоренных бутылок на глазах испаряется пиво: «Невское», «Балтийское», «Забава». В машинах включаются дворники: лобовые стекла запотели. Плавятся мозги и капают с языка легким ненавязчивым бредом. Русское лето’2004.
    Один лежал, уставясь в небо, придурковато улыбался, в центре города Приволжска:
    – Бесплатно, слышите, бесплатно!
    Его обступили:
    – Где бесплатно, что?!
    – Получил! Бесплатно! Солнечный удар!
    – Доктора! Врача!
    И только он блаженно улыбался!

    *
    Жара. Девушка в открытом сарафане, но через плечо – меховая, норковая, сумочка. Я:
    – А вашей сумочке не жарко?
    Просто так.
    Отвечает:
    – А я Ирина. Я пока свободна.
    Опять меня в России недопоняли!

    *
    Люди бегают по раскаленной сковородке дня. Вечером, едва живых, их милосердно отпускают в ночь прохлады…

    *
    Заночевал я в городке Приволжске. Мне комнату сдавали экстремалы. На чердаке у них живет верблюд, в сарае пони, а в подвале в маленьком бассейне водится полутораметровый крокодил. Восьмой год семья Зуйковых его кормит кормом для собак «Педигрипал». Эксперимент: из крокодила хочет друга человека воспитать.
    Я как увидел, как он пасть свою раззявил, этот друг, я тут же понял – да какой ему «Педигрипал»?! И через верблюда сквозь чердак от Зуйковых я бежал куда подальше…

    *
    Спал на улице, в деревне за Приволжском. Мне комары устроили Варфоломеевскую ночь. Комары глубокого бурения, им пробавляться на поверхности тоска, они домогаются добраться до нутра. А утром… Видел сам в аптеке деревенской «Таблетки от комаров. Принимаются внутрь». Знаю, не верите. Есть фотография.
    Той же ночью меня как пронзило, что-то из большой поэзии: «МАГАТЭ ты моё, МАГАТЭ!» Уже потом я приставал ко всем: кто? Но кто автор – из местных так никто и не припомнил. Эх, деревня!..

    *
    По вокзальчику бродит цыганка и по сниженным ценам предсказывает всем одно хорошее (за плохие предсказания ее колотят – так, по крайней мере, говорят).

    *
    Случился настоящий ураган. Как истый путешественник в путеводном дневнике я зафиксировал: «Погода была превосходной: ураган дул в спину»…

Плёс

    Еду в Плёс. В дороге без еврейского вопроса не обходится:
    – Вы из Израиля?
    – С чего вы взяли?
    – Внешность обязывает.
    И всё, разрядка напряженности. И мы мирно улыбаемся друг другу…

    *
    Плёс – это не средняя полоса России, как в учебниках. Это лучшая полоса России. Наяву. В моей жизни, кажется, что тоже…

    *
    Ехал в Плёс и из окошка всю дорогу сокрушался: это ж сколько на земле и в небесах тоскует без моего фотоаппарата! Назад я шел, естественно, пешком. Фотоаппарат, как охотничья собака, был на взводе. И без устали подмигивал природе. Россия такая красивая, что хочется крикнуть: люди, не обижайте нашу Родину, пожалуйста!

    *
    А теперь о главном. Откуда вышли настоящие русские писатели? Известное дело – из гоголевской «Шинели». А настоящие русские художники? И только в Плесе до меня дошло они откуда! Из русской природы. Из ближайшего леса. Из реки. Из стога сена. Из тумана. Вышел Шишкин из тумана, вынул краски из кармана…
    Кстати о нем, об Иване Ивановиче…
    Еду в Плёс. Левитановские места. Но что это?! Не знаю, это закон подлости или просто беззаконие, но там, где я, – там мне всегда везет! В дороге узнаю: накануне моего приезда из Музея русского пейзажа там же, в Плёсе, спёрли Шишкина «Луг на опушке леса». Я удивляюсь: как его не раньше? Сигнализация на первом этаже, а Шишкин находился на втором. А теперь скажите: ну разве можно было удержаться нашим людям?! На берегу, за ненадобностью, сбросили раму, Шишкина скрутили в трубочку и по Волге – на моторке – сплавились в неизвестность. Хорошо уже, что до… А то сказали бы наверняка: «Ну ты, Слава, и даешь!» С моим везением…

    *
    Музей Левитана. Экскурсовод, с ее умом и речью… Она могла бы стать директором Плёсского заповедника, она могла – ну, не знаю, министром культуры России. А она – простой экскурсовод. И, значит, получает ничего…
    А ведь могла же: были предпосылки! С чего всё началось? А как-то ей сказали:
    – Напиши о славном прошлом нашей Родины.
    – Сейчас наше славное прошлое – это кости и тлен. Написать?
    Они нашли другую. Они и дальше искали других…

    *
    Покидая Плёс, в мелкий водоем я бросил деньги, чтоб сюда еще не раз вернуться. И нырнул за сдачей – чтоб не так уж часто, согласитесь…

    *
    Напоследок я интересуюсь:
    – Ну, Шишкина нашли?
    – Не для того воровали! – объясняет, окая, пожилая плесовка и неожиданно: – А хорошо, что украли, хоть по телевизору увидела того я Шишкина!
    Загадочная русская душа!
    Я:
    – А в музей вы что, еще ни разу?
    Изумляется:
    – А откуда я знала-то про музей?!
    А живет здесь рядом, коренная.
    Так Плёс осиротел на одного Ивана Ивановича. Но местные, как видно, не тоскуют. Местные напротив – возмущаются (и снова через «о»):
    – Наплодили культурных ценностей, а теперь не хватает людей, чтоб все это охранять, ну что, я не права? – еще одна. И о пропаже нелицеприятно отозвалась…
    Левитана в этот раз не тронули. Исаак Ильич, мы просим вас, держитесь!

    *
    Из Плёса шел часа четыре или пять. В дороге понял: Родина такая большая, что даже затрудняешься, куда ее поцеловать, чтоб не сконфузиться…

    *
    А какие содержательные встречи! Любимец острых ощущений, в лесу я встретил лося. Настоящего. Я не знал, со страху нужно что? Пока я думал, лось уже исчез…

Опять Москва

    Возвращаюсь из Иванова в Москву. Еду к тетке на поселок Сокол. Раньше это было за Москвой, сегодня – центр (до Тверской – пару остановок на метро). Тетка – возбужденная сверх меры:
    – Слава, у нас здесь без тебя такое! Здесь такое! – вижу: ей не терпится сказать.
    – И что же?
    – Вот! У нас сосед соседку затопил, ты представляешь?! Нет, вижу, ты еще не представляешь!
    – Ну и что? Банальная история. Нас каждый год как будто бы по графику…
    – Так еще ж не всё, дослушай, Слава! – ей трудно скрыть восторг, да она его и не скрывает. – Соседка живет на втором этаже…
    Я:
    – А сосед на третьем, что ли?
    – Нет! Бери выше! Сосед, он проживает на десятом! – и от счастья просто угорает. Помню, я еще подумал: тетечка! Уж не в потемках разума блукает?
    – Что за бред!
    – Вот! Так и это же еще не всё! – и на душе у тети будто праздник. – Я ж тебе еще не досказала! – упивается. – Соседка живет в первом подъезде, а сосед – в шестом, ты представляешь?!
    Я представил:
    – Если честно – нет!
    И тетя с наслаждением докладывает:
    – А она сама и виновата, та соседка! Оказалась недалекой! Она обидела соседа: в порыве откровенности по его матушке прошлась она по матушке, понятно?
    – Это да, а остальное нет!
    – Вот! И тогда… Сосед, конечно же, расстроился… И когда она… Он не сдержался, сам себе тревогу объявил и прибыл на пожарной он машине. И соседке вставил он по полной! Как? Он опустил ей в форточку рукав [пожарный шланг – авт.] – ну и по полной! И пока вода не хлынула обратно через форточку, он не успокоился и лил. А когда он был уже спокоен, тут к нам во двор и въехала милиция!
    Я:
    – Ничего себе!
    – Вот! А когда его скрутили, бедный дядька, он, конечно, очень сильно каялся! Божился: не хотел ее топить! Оправдывался: «Поверьте, я бы эту курву подпалил!» – «Так в чем же дело?» – «Но мое призвание – тушить!» Он заслуженный пожарный Федерации! Адрес: Врубеля, дом 28 дробь 1…

    *
    В отобранной большевиками усадьбе Долгоруковых-Бобринских, что недалеко от Малой Бронной, – Федеральная служба России по охране культурного наследия. Что ж, несомненно: этим – можно доверять!

    *
    Государственный Литературный музей, что на Петровке, 28, переживает не лучшие времена. Дело в том, что музей находится в Высоко-Петровском монастыре. Монастырь возвратили монахам и… Чтоб из монастыря не попросили и музей, музейщики приноравливаются, как могут. Уже придумали экспозицию «Духовные искания русских писателей. В чем моя вера?» Чтоб ублажить. Не помогает! Раньше в музее было семь залов, теперь пять.
    Интересуюсь у дежурной:
    – Так что, и эти будут церкви возвращать?
    Побледнела, задрожала:
    – Не дай Бог!

    *
    Опять Москва. Опять Тверская улица. Мемориальная доска. Какая точность! «В этом доме жил, а у себя на даче застрелился Александр Александрович Фадеев».

    *
    Ехал в гости к тете Ане Городецкой – и узнал. Каждый десятый москвич, идя впервые в гости, останавливает такси только потому, что заблудился в новостройках. По дороге рассказал таксист. Я ведь тоже заблудился, только тихо…

    *
    На выставке в Третьяковке «Колосс графический. От Иванова до Бакста» – книга отзывов. Выставка, конечно, грандиозная. Еще бы! Мой приятель хотел написать: поражен! Но, видно, был он поражен настолько, что написал не это, а… «Польщен!»

    *
    Здесь же, в Третьяковке, какая-то чумная экскурсоводка. Возможно, просто левая. Всё у нее бегом-бегом по залам:
    – Так, это картина Борисова-Мусатова, называю громко: «Водоем»! Это его лучшая картина. Остальные – тоже ничего, не отставайте!
    Спасибо, подсказала. Конечно, с удовольствием отстал…

    *
    И экскурсанты тоже разные бывают. Так, видел сам на территории Кремля: индивидуальные клиенты, муж с женой, прессуют гида:
    – Так, быстро, что у вас тут интересного? Вам на всё дается полчаса!
    И побежали по московскому Кремлю. Время – деньги.

    *
    Решил перекусить. Кафе «Манило». Заманило. На первое подали мне меню. Я переваривал не долго, тут же поняв: их меню – это минное поле. Ну и цены! И чтобы не взорваться – я бежал…

    *
    Посетил хорошо организованный гарем. Но до сих пор я не могу определиться: кем я был, султаном или евнухом, товарищи?
    Где? Москва. Конкретней: Крымский вал. И все под маркой Третьяковской галереи.
    Я туда иду впервые в жизни. И всё время по дороге уточняю:
    – А я правильно, товарищи, иду?
    – Да, только вам идти еще прилично.
    – Да я и сам приличный человек.
    Дошел. Итак, первый зал под интригующим названием: «Борис Кустодиев: русская красавица». Вот не думал, так не думал! Да, тонкое, одухотворенное лицо, но… Он и на красавца не похож, а тут красавица! Зал второй – еще заинтригованней: «Борис Кустодиев: обнаженная натура». А на автопортрете, что из Русского музея, он вполне застегнут, он в тужурке, с бороденкой и берданкой. Это он. А вокруг него красавицы такие! И в бане, все распаренные, и по постелям, томные, разложенные. Ну и ню! И все так смотрят на меня, то игриво и насмешливо, то бесстыже плотоядно, то с отчаянной насмешкой: ну же, ну! – так вожделенно и едва ли не облизываются. И все такие пышные, румяные. Лукавые, красивые, живые… Гарем, братцы, гарем! Но в ответ я же не мог им ничего! И я бежал постыдно с поля неги!
    Я выбежал – и хочу хоть глазом зацепиться хоть за одну одетую натуру. Зацепился, но… Но так некстати вспомнил афоризм: «А под одеждой – они-то все равно голые!» Эх! – я махнул рукой и на время отвернулся от народа…

Таруса

    Калужская область, Таруса. По Тарусе брожу не один. Меня сопровождают впечатления.
    Например, мне навстречу движется старушка: гонит веткой козлика домой. Тут козлика оставила вниманием – и вся переключилась на меня:
    – Ой, послушайте, а купите у меня стог сена! Вку-у-сное, пахучее, душистое!
    Козел остановился и прислушался. Я же чуть не оскорбился:
    – При всем желании я не животная скотина и, простите, даже не козел, который ваш!
    А она:
    – Та причем здесь?! – говорит. – Только на ночь! До утра! Опять не поняли? Вы, видать, здесь в первый раз? Вам нравится? Вот, «конечно», а еще бы! А знаете, чтоб Тарусу полюбить по-настоящему, с ней нужно хоть однажды переспать! Вот и купите, вы не пожалеете! Буквально за копейки! Пахучее, душистое, идемте!
    Теперь домой она гнала уже двоих.



    Так на целую ночь (улица Рассвета, дом 12) я стал владельцем стога сена размером с двухэтажный особняк. Не соврала: сочное, пахучее, душистое! Ешь, как говорится, – не хочу! Я не спал, мне было не до этого: я видел небо в первом приближении и, лежа, с небом продуктивно разговаривал…
    Ночь фотографировал со вспышкой. Ночь испугалась – и моргнула. Так в Тарусе наступил рассвет.
    Ах, какой рассвет в Тарусе! Ока. Туман. Безмолвие. Рыбаки неподвижные в лодках. Лодки неподвижные в Оке. И даже рыба не клюет вполне сознательно – чтоб не нарушить первородного покоя.
    За околицей – обрыв. Как обрыв на пленке – всё ушло в туман (природа целомудренна, она на ночь укрывается туманом). Тишина – как водка «Абсолют», но только трезвая. Вдруг: му-у-у-уу! – это стадо, поглощенное туманом. И тут я вижу: целых полкоровы! Она стоит, не двигаясь, но часть ее уже ушла в туман, а часть ее осталась в зоне видимости. Полутуманная корова, тебя я не забуду никогда!
    Всепобеждающее солнце. Это утро!

    *
    Утром опустился я в Тарусу, с уровня второго этажа. Крепко умытого меня хозяйка сытно накормила. Это завтрак только по иронии судьбы, а так обед. Я потом, конечно, подсчитал: в пересчете на один стог сена, который стоил на ночь пять рублей, я съел у этой женщины их три. За завтрак ни копейки не взяла. Этот бизнес по-тарусски я умру – но не забуду никогда, такая щедрость!
    Вы можете спросить: «Это где Таруса, под Москвой?» Отвечаю: а, по сути, вся Россия под Москвой, вопросы есть?

    *
    Утром так, промежду прочим, в «Якоре» (тарусская гостинца) интересуюсь: есть свободные места?
    – Да вы что, какие там свободные, разве вы еще не знаете?!
    – Не знаю.
    С придыханием:
    – Сегодня ж к нам Петровы заезжают!
    – Кто такие?
    Посмотрела – как на недоумка. Оказывается, так («Петровы», не иначе, с благоговением, с огромным пиететом) дежурная отзывается о пианисте Николае Арнольдовиче Петрове, который действительно прибывает сегодня в Тарусу на XII музыкальный фестиваль Святослава Рихтера.
    И я вспомнил с благодарностью о нем (кто не понял, я о стоге сена).

    *
    Ой, забыл! Расскажу, как Ленин помирился с местной церковью. Он стоит рядом с восстановленной церковью – и его не трогают. Только развернули постамент. Теперь Ленин протягивает руку в сторону церкви. Он указывает дорогу, ведущую к храму. Никогда не поздно исправляться!

    *
    На тарусском кладбище – семейный склеп. Очевидно, что муж и жена. Он – Иван Спиридонович Малоинтересен (1914 – 1985), она – Елена Каземировна Слепота (1921 – 1986). Фамилии не вру. Очевидно, это был счастливый брак.
В трех шагах – могила Паустовского.

    *
    Дом Паустовского в Тарусе. На дом я выбрел сам, по интуиции.
    – А вы откуда?
    Симпатичная женщина. Кто? Дочь жены Паустовского, хозяйка дома:
    – А вы откуда? – так приветливо.
    Отвечаю:
    – Из Донецка. А, между прочим, Паустовский бывал и в Донецке. И, между прочим, сохранился дом.
    – Вот не знала! И на нем мемориальная доска?
    – Что вы, нет! И правильно, что нет!
    Она не поняла. И я ей поясняю:
    – Донецк обделен знаменитостями. Он с радостью открыл бы, но – не может. Донецк не может. Потому что старики увидят доску: «Здесь бывал Паустовский» и осведомятся с иронией: «Это в публичном, что ли, доме он бывал?» Хотя потом здесь же открылась гостиница. Куда потом уже и въехал Паустовский…

    *
    Нет, не из жадности, а только в память о любимом Паустовском я забираюсь в его яблоневый сад. Я вознагражден! Яблоки с деревьев Паустовского такие кислые, что мне смело сводит пальцы на ногах. И Боже, наконец, я понимаю: сверху донизу, от макушки и до пяток я – одно целое!

    *
    В дневничок, уходя из Тарусы:
    1. Не там хорошо, где нас нет. А там хорошо, где мы здесь.
    2. Если до поездки в Тарусу я не сомневался в существовании Бога, то после – я не сомневаюсь и подавно. Скажу больше: на Тарусу Господь бросил все силы красоты, и я тому свидетель. Но работа над Тарусой продолжается: небо над городком напоминает палитру, на которой постоянно что-то смешивается.
    В общем, Тот, кто всё это создал, обладает абсолютным художественным вкусом. Повторяю. Абсолютным. Художественным. Вкусом. У меня всё.
    3. И напоследок: раньше мне грезилась Америка, а как побывал в Тарусе, на Оке, так я вам вот что официально заявляю: Таруса посильнее, чем Америка. И если после смерти я попаду в рай, то мне там каждая улочка будет знакома: я там уже был. Я был в Тарусе…

Поленово

    Мне нужно из Тарусы – и в Поленово. Через Оку на лодочке, а дальше? И тогда мне лодочник сказал: а тут одна дорога, не заблудишься! И я пошел, пошел совсем один. Через луга, дремучие леса…
    Уже в Донецке как узнали, что я шел…
    – А ты герой, Верховский! Как?! Ты шел по лугам и по лесам один – и не боялся?
    Отвечаю:
    – Как говорила моя бабка, «а нужно иметь смелость быть счастливым!»
    Меня преследовало счастье по пятам…

    *
    Всю дорогу меня сопровождает мощный струнный оркестр. Трава гудит: ликует живность! Стрекочи, кузнечики, цикады…
    Стоп, куда я? Я – в Поленово. Помню, на прощанье лодочник еще махнул рукой. Лучше указал бы направление. Дорога одна, это правда. Но куда по ней идти: вперед, назад? И главное, что некого спросить…
    Тут пыльной точкой вдалеке машина. Мне навстречу! Сейчас спрошу. Как говорится, щас! Подъезжает. Выскакивает дядька, низко кланяется: «Здравствуйте!», жмет энергично растерявшуюся руку, прыг обратно. В общем, машина развернулась – и умчалась. Кто это? Что это? Мираж? Галлюцинации? Россия? Уже не удивляюсь ничему…
    Но моим вопросам нет конца. Так, например. Я не устал, а просто с удовольствием – упал в траву. И что хочу сказать я о природе: природа русская, она совсем не пахнет. Пахнут люди. А природа – та благоухает. Лежу, блаженствую. Встал, прошел с десяток метров – указатель, маленький, стыдливый, еле видный: «Извините! В траву не ложитесь: гадюки. Еще раз извините за гадюк. Всего хорошего». И под всем застенчиво стоит: «Администрация». Во дела! Здесь же дикая природа! Администрация чего? Самой природы? Летних трав? Персонально гадюк?
    Россия – родина вопросов. Безответных…
    К слову, о гадюках. Ни одна меня ни разу не ужалила. Видно, цеховая солидарность…

    *
    На пороге поленовского дома нашел маленькую, изъеденную ржавчиной, подковку. Уже потом мой папа: «Интересно, а от кого она, такая маленькая? О, это точно от блохи! Она как раз из этих мест, из тех». А мама: «Не важно, главное – на счастье! А чего такая маленькая? Во! Какая подковка – такое у Славы и счастье!»…

    *
    Дом-музей Поленова в Поленово.
    – Ну и как? – уже потом спросили меня дома.
    – Зачем я буду описывать, как я счастлив. Счастье – в комментариях не нуждается!

Страхово

    Из Поленова – в Страхово. И конечно, разумеется, пешком. Думаю: ну всё уже, устал. Положил руку на череп – под черепом билась пытливая мысль. Так вперед!

    *
    От Поленова до Страхово я добрался за какой-то час. На Родине всё так близко! – подумал я о Родине с теплом. И даже не заметил, как в дорожном указателе «ДЕРЕВНЯ СТРАХОВО» чья-то шаловливая ручонка почему-то соскоблила букву «С»…

Архангельское

    Подмосковье. Поселок Архангельское. Музей-усадьба «Архангельское». В ограде церкви Михаила Архангела – могила Татiаны Николаевны Юсуповой, а сбоку приписано: «Здесь был Вася». И вот что я подумал: интересно, а если при вскрытии могилы кроме Татiаны Николаевны там никакого Васи не окажется, неужели окажется, что этот Вася – воскрес?!

    *
    Глядя на «Баталию» фландрийского К. Брейделя здесь же, в «Архангельском», мне подумалось: зачем люди воюют, они что, маленькие дети?

    *
    Такое впечатление, что над Архангельским кто-то сознательно раздувает облака, потому что небо красоты нечеловеческой.

    *
    Здесь же, в Архангельском, общался с шустрой белкой.
    – Белка, белка! – позвал я ее.
    А она не ко мне, а от меня.
    Она что, не слышала?!

    *
    Я рассказываю правду о России. Я пишу – и, кажется, выходит. Дальше. Я везде фотографирую. Мой фотоаппарат не устает подмигивать природе! Но люди…

    *
    Много экскурсантов, много групп, они мешали мне сосредоточиться. И на общих планах, и на крупных…
    Но когда я проявил, когда разложил фотографии веером, мне стало от веера дурно. Я же помню: люди в кадре были. Но – ни одной живой души, вы представляете?! Пейзаж, освобожденный от людей! Кажется, Россия сгинула – а пейзаж, он в утешение остался, но кому? Я не нагнетаю, не драматизирую. Но мне не по себе который день. Я:
    – Куда все люди подевались? Интересно…
    Папа огорошил:
    – А может, Слава, то были не люди…
    Прониклась и мама:
    – Да это и не Архангельское вовсе!
    – А что же? – я в предчувствии неясном.
    – Это – Архангельское призраков!
    Куда ушла Россия из Архангельского?

Абрамцево

    Приезжаю я в Абрамцево, и первое, что вижу я в Абрамцево, – правильно! Московская областная психиатрическая больница № 5, с «Добро пожаловать!» на входе. Выхожу из Плёса – тоже правильно. И так везде. И это тоже правильно!
    Нет, раньше я недооценивал Россию. Теперь же, лежа как-то ночью, подсчитал: по числу ненормальных в пересчете на один электропоезд, если честно, Россия превосходит СНГ!
    Нет, пусть украинцы на меня не обижаются – Россия нам ни в чем не уступает!

Москва – Кинешма

    Когда родители мечтают, чтобы сын их наконец женился – это я. Спят и видят. А не спят – так сразу начинают. Узнав, что отправляюсь по России, уцепились:
    – Привези уже кого ты хочешь, но только, чтоб один не возвращался!
    И, видит Бог, – из России я вернулся не один.
    А было так…
    Я ездил и смотрел, смотрел и ездил, по самую глубинку зарываясь… И однажды, загуляв на российских просторах…
    Электричка «Москва – Кинешма». Ну то, что в российских электричках стихами-песнями обслуживают публику – не секрет. Стихи и песни – это еще ладно! Но в каждой электричке – еще и штатный сумасшедший на посту, как вестник шизофреника на марше. Знаете, есть городские сумасшедшие, а эти, так выходит, электрические.
    Едем – непривычно что-то тихо, что-то я давно не видел психов, целый час! Вдруг – из тамбура разносится:
    – Ой, убили! Ой, уби-ли! – женщина кричит, стенает, воет. Я вздрогнул, обернулся: что, теракт? Женщина, несчастная такая: видно, что действительно убили – но кого? Почему-то обернулся я один. А остальные – им как будто даже не кричали. – Ой уби-ги-ли! Ой же и уби-ги-ли! Ручки оборвали, ножки – оборвали… – в глазах – кошмар. – Все тело порубили-порубили, посекли! В землю закопали! – тут ее лицо преобразилось, просветлело, и она продолжила, ликуя: – А сам жи-вой! А сам жи-вехонький! – и тут же спохватилась: – Вы о нем не слышали? Ну что вы! Александр Капралович Матятин! Перламутровые ушки, глазки домиком…
    И идет по направлению ко мне. Уже осознавал: она больная. Уже я Бога умолял: пускай пройдет, пускай не останавливаясь – мимо… Потом я понял: точно остановится. И точно:
    – А можно рядом с вами отдохнуть?
    Я, обреченно:
    – Ну уже садитесь…
    У нас в Донецке столько сумасшедших – глаза разбегаются. Но Россия обскакала нас и в этом. И два часа она мне в эксклюзивном исполнении:
    – Вы еще не слышали? Что Матятина убили? – доверительно. – Ручки-ножки…
    – Оборвали…
    – В землю…
    – В землю закопали!
    – Это факт! А сам…
    – А сам живой, а сам живехонький!
    Диалог выписывался чудный. Теперь об этом, с ручками и ножками Матятине, ей докладывался я. И все сходилось. Она видит, неформально ненормальная, рядом с ней – ее единомышленник:
    – Слушайте, как с вами интересно! – и про «убили» повторила раза три. Вдруг спохватилась: – Извините, выхожу!
    Бог послал мне остановку этой дамы…
    Тут вижу – по проходу движется мужик такой согбенный. И щедро сыплет мимикой лица. Жара, но шапка зимняя, а на лбу – очки электросварщика. Все ясно. История болезни – на лице. А за его спиной – большой мешок. Он идет и приговаривает (а там все окают, там Поволжье, там без этого нельзя, чтоб не поокать):
    – Отдам бюст Ленина в хорошие руки! Отдам бюст Ленина…
    И ему веришь: он отдаст, да так, что ты попробуй не возьми!..
    Думаю: минуй нас пуще всех напастей… Приближается:
    – Отдам… Отдам бюст Ленина… – бубнит.
    Чую, сейчас остановится. Ох, остановится, чую! Я потупился – тупее быть не может! Я уткнулся в книжку вверх ногами. Я старался лишне не дышать. Чтоб казаться мне как можно незаметней. И той же просьбой Бога озадачиваю: ну пройди уже мимо, мужик! Бог прошел – мужик остановился. Надо мной. Опустил мешок. Но есть еще последняя надежда: он передохнёт (мешок тяжелый) – и, палимый солнцем, снова в путь, в нелепой зимней шапке и очках. Я притаился из последних сил…
    – Покажь свои руки! – это мне.
    Я так и знал! Обреченный, я протягиваю руки. Одобрил:
    – Хор-рошие, – обязательно окая, – руки!
    От такого комплимента я затрясся и заблеял сразу о мешке:
    – Что там, что там?!
    – Ох, та я ж вам говорю всему составу! Отдам бюст Ленина в хорошие… Отдал! (Я зарыдал.) Та вы ой! Та не волнуйтесь, что без ног! – напирая активно на «о». – Это бюстом называется в народе!
    Я, жалобно:
    – Не-не-не, спасибо за доверие, но… Я его пока что не достоин!
    – Вот! А вы еще и скромный! Вы точно достоин! – поощрил, на всю катушку окая.
    Я, со всхлипом:
    – Вот спасибо!..
    Чертово приличие! Почему он выделил меня?!
    Я развернул мешок и нервно дернулся: мне навстречу лысина блеснула! Это он, бюст Ленина, пудом живого гипса! Я содрогнулся – и опять его накрыл…
    До Кинешмы доехал. Разгрузился и смекнул: ладно, где-нибудь забуду. Кто же знал?! За мной всегда бежали: «Ваш мешок! Вы забыли мешок!» – Россия бдит, она напугана терактами.
    Взять метро, – когда уже обратно я в Москве. Уж полночь близится, и станция пустая. Я так бережно мешочек забываю – и тихонечко на цыпочках бегу. Вдруг свист и крики: «А ну, товарищ! – громко, на всю станцию. – Немедленно вернитесь! Ваши документы! Что в мешке?» Я думаю: откуда, ну откуда?! А там же камеры наружного обзора!
    Мешок меня преследовал повсюду. Хотя сюжет уже не нов в литературе: так за Евгением гонялся Петр I. Хотя… Нет, все же есть одно серьезное отличие: вождь, он явно здесь не на коне, он в мешке практически без ног. А толку?! Хотя я от него бежал как очумелый, он – за моей спиной – не отставал…
    Тетечка, живущая в Москве, верный ленинец не в первом поколении! Во, всучу ей! В знак глубокого почтения… Но и она дала ему отвод: «Свят, свят!» Далеко зашла в своем развитии! Так у нас меняются кумиры…
    И опять, гуляя по Москве, неоднократно я его пытался подзабыть. То здесь, то там, но окаянного вождя мне возвращали:
    – Вы забыли, – подозрительно, – мешочек!
    – Ах, да, спасибо!.. А хотите? – я чистосердечно. – Насовсем! Причем совсем бесплатно!
    – Не, не надо… – вяло отбояривались местные…
    Поскольку местные встречались повсеместно, мне сбагрить им вождя не удалось. Я понял, что в мешке – моя судьба. И с мешком тащился по России. Этот Ленин захребетный меня преследовал повсюду, неоднократно нарываясь на скандал. Кто придумал этих гипсовых вождей?!
    Делать нечего, еду в поезде, везу его в Донецк (кто не помнит, я оттуда родом). На таможне:
    – Что у вас в мешочке?
    Я, вымученно:
    – Да Господи, Ильич собственной персоной, но без ног!
    – Ладно шутки! – взяли в оборот. – Мы серьезно: что у вас в мешке? – но я от Ленина не отступаюсь ни на шаг. – Предъявите!
    Блеснула лысина. В мешке стоял Ильич.
    Они переглянулись с недоверием. Конечно! В советские года его б одобрили! Да тогда и не было таможни. Но сейчас – они увидели подвох: просто так Ленина не возят, согласитесь.
    – А ну, зачем вам Ленин, отвечайте!
    Я, конечно, распинаюсь краснобаем:
    – Ехал в электричке… – и повторяю досконально свой сюжет: – Шапка и очки электросварщика, «Отдам бюст Ленина…» – и далее по тексту. – Вот какие руки у меня!
    Переглянулись с видом: заливает! Моим словам не верят ни единому:
    – В общем, ясно, не темните, а лучше признавайтесь нам подробно.
    Начинают, нервные, простукивать, полагая: что-то там вмуровано. Поезд дернуло (ему пора в дорогу) – и Ленин головою рухнул вниз. Ухо откололось в тот же миг!
    Женщина, сидящая напротив, – кто бы мог подумать (мне везет) – тоже оказалась не в себе, запричитала:
    – Ой, какая срамотища, Боже мой! Голова без уха! Это ж вождь! – и срывая с головы своей косыночку: – А ну, перевяжите ему ухо!
    Сердобольная. И косыночку в горошек я завязываю на голове с отбитым ухом, прикрывая то, чего лишился вождь. Гляжу на голову и думаю: где-то видел я подобное, но где? О, так то ж Ван Гог, «Автопортрет с перевязанным ухом»! Когда бы вождь еще и стоил столько же, ему бы точно не было цены! Сумасшедшие, я доложу вам, деньги. Как, допустим, сумасшедший тот же Ван. Здесь же ненормальная она, «какая срамотища, Боже мой!»…

Дома

    И вот я наконец уже в Донецке. Мама в радостном неведении:
    – Ой, что в мешке, подарочков привез?
    – Подарочков, а как же! – и стараясь маму подготовить, говорю: – А кстати, мне везет на сумасшедших!
    Мама:
    – Ладно, пусть они живут, а что привез?
    Ей, как всякой женщине, не терпится. У мешочка ниспадает покрывало. Мелькает мне приевшаяся лысина. И вождь – с ухом, перевязанным в горошек…
    Немая сцена. Входит папа с хмурым утром на лице:
    – Теперь я понимаю, почему! Почему к тебе так липнут сумасшедшие! Да потому, что ты один из них!
    Сказал – отрезал. Я так и опустился рядом с Лениным…
    Достали. Ополчились. Довели. И – огульные, язвительно-насмешливые – учинили форменный допрос:
    – Ты что, преданный идеям ленинизма?!
    А я ж не комсомолец никогда, не говоря уже о пионере…
    И я решился, и с запекшейся обидой:
    – Так, спасибо вам за все – и до свидания!
    Взвалил я на себя, привычно сгорбился. И войдя в трамвай ближайшей марки, мешочник, я надсадно пробубнил:
    – Бюст Ленина отдам! Отдам в хорошие…
    Я был приятно удивлен: видит Бог, так легко и вдохновенно в жизни окать мне еще не приходилось!
    Хотя – мне теперь опять не до женитьбы…

    *
    Помню, моя бабка удивлялась: «Надо же, вернулась из базара – и ни одного отрицательного эмоция!» Вот так и я. Из России я вернулся, как с базара!

    *
    Исходя из увиденного, констатирую от всего сердца: жизнь прекрасна!

    *
    Для меня вот что главное. Я уже был счастлив – хватит! Теперь главное – запомнить! Я вернулся домой. Поцеловал компьютер в монитор. Он заслужил. За работу, Славонька Верховский!

    *
    И последнее: чем я себе нравлюсь – это тем, что я непредсказуем. Иногда такое напишу, что делается стыдно. Но потом.

25.VII –11.VIII, 2004
Фото автора


КОММЕНТАРИИ
Если Вы добавили коментарий, но он не отобразился, то нажмите F5 (обновить станицу).

Поля, отмеченные * звёздочкой, необходимо заполнить!
Ваше имя*
Страна
Город*
mailto:
HTTP://
Ваш комментарий*

Осталось символов

  При полном или частичном использовании материалов ссылка на Интеллектуально-художественный журнал "Дикое поле. Донецкий проект" обязательна.

Copyright © 2005 - 2006 Дикое поле
Development © 2005 Programilla.com
  Украина Донецк 83096 пр-кт Матросова 25/12
Редакция журнала «Дикое поле»
8(062)385-49-87

Главный редактор Кораблев А.А.
Administration, Moderation Дегтярчук С.В.
Only for Administration