Интеллектуально-художественный журнал 'Дикое поле. Донецкий проект' ДОНЕЦКИЙ ПРОЕКТ Не Украина и не Русь -
Боюсь, Донбасс, тебя - боюсь...

ИНТЕЛЛЕКТУАЛЬНО-ХУДОЖЕСТВЕННЫЙ ЖУРНАЛ "ДИКОЕ ПОЛЕ. ДОНЕЦКИЙ ПРОЕКТ"

Поле духовных поисков и находок. Стихи и проза. Критика и метакритика. Обзоры и погружения. Рефлексии и медитации. Хроника. Архив. Галерея. Интер-контакты. Поэтическая рулетка. Приколы. Письма. Комментарии. Дневник филолога.

Сегодня понедельник, 24 сентября, 2018 год

Жизнь прожить - не поле перейти
Главная | Добавить в избранное | Сделать стартовой | Статистика журнала

ПОЛЕ
Выпуски журнала
Литературный каталог
Заметки современника
Референдум
Библиотека
Поле

ПОИСКИ
Быстрый поиск

Расширенный поиск
Структура
Авторы
Герои
География
Поиски

НАХОДКИ
Авторы проекта
Кто рядом
Афиша
РЕКЛАМА


Яндекс цитирования



   
«ДИКОЕ ПОЛЕ» № 5, 2004 - В ПОЛЕ ЗРЕНИЯ

Куралех Алексей
Украина
ДОНЕЦК

О месте и времени




    Александр Савенков.
    Скудное время.
    Донецк: Точка опоры, 2003. 52 с.


    Игорь Борисов.
    Смена времен.
    Донецк: Точка опоры, 2003. 52 с.


    В 2003 году в Донецке в издательстве «Точка опоры» вышли два поэтических сборника – «Скудное время» Александра Савенкова и «Смена времен» Игоря Борисова. Сходство их названий, очевидно, не случайно. Нынешнее время в поэзии и в жизни воспринимается авторами как иное, новое по отношению к совсем недавнему прошлому. И, находясь внутри этого времени, они стремятся продолжить извечный разговор о месте поэта в мире и о месте поэзии в человеческой судьбе.
    Борисов и Савенков говорят об этом по-разному – в разных регистрах, с разными интонациями. Когда читаешь стихи Александра Савенкова, возникает ощущение, что они звучат в открытом пространстве, продуваемом всеми ветрами, среди безразличной толпы, спешащей по своим делам, где люди бесконечно далеки друг от друга. Стихи словно стремятся напряженным усилием преодолеть пространство, быть услышанными, понятыми – за счет насыщенных образов, игры рифм:
Москва мне подарила одиночество
Темнее глаз, от ненависти суженных,
Бескровнее детдомовского отчества
И холодней ночей в метельных кружевах.
…И не проесть его зубами стертыми.
И не пропить его луженой глоткою.
И не забыться в нем стихами, гордому.
>И не забыть о нем, из жажды сотканном.
Так и прижилось, никому не нужное,
На свет в чужом окне тайком скулящее,
И полюбилось: темное да вьюжное,
С бессонницей, с пустым почтовым ящиком.
    В лучших стихах Савенкова внутреннее напряжение придает строкам силу и выразительность. В менее удачных стихах порой перерастает в натужность и декларативность.
    Стихи Игоря Борисова, напротив, звучат подчеркнуто негромко, в каком-то камерном пространстве.
Мой дом потерян в городе угрюмом,
и не найти его моим знакомым.
Неразличимый среди братьев серых,
ни окнами, ни дверью он не вышел.
Я сам с трудом определяю место,
где я ночую и читаю книги,
и часто удивляюсь, обнаружив
себя на лестнице, ведущей выше.
А иногда, проснувшись среди ночи,
я вовсе забываю – где я,
и требуется целая секунда,
чтобы восстановить порядок строгий.
    Неброская образность, спокойные интонации; строки произносятся как бы про себя, словно не заботясь о рифме, ритме, точности слов. Но при этом автора не оставляет уверенность в присутствии внимательного собеседника, всегда готового прислушаться, услышать, понять. Это внутреннее спокойствие контрастирует с напряженностью Александра Савенкова. Даже одиночество, о котором Борисов пишет в своих стихах, иное, чем у Савенкова. В нем чувствуется не драма, а мечтательная отстраненность человека, вышедшего на прогулку из дома. Человека, которому всегда есть куда вернуться – в тепло и уют.
    Оборотной стороной этой ненавязчивой, импрессионистской манеры письма является определенная невыразительность, непрописанность отдельных стихов. Чаще всего это происходит, когда поэт отрывается от родной почвы, от своего личного слушателя, от уютного камерного мира, в котором его интонации органичны. Когда в темах стихов появляется некоторая заданность, и автор стремится высказаться об определенных политических реалиях или описать чужие города.
    Вместе с тем, в стихах обоих поэтов немало общего, как немало общего в их судьбе. Им обоим за тридцать, оба начали писать стихи в сравнительно зрелом возрасте, оба избрали себе профессии, на первый взгляд, весьма далекие от поэтической реальности. Игорь Борисов работает землемером, Александр Савенков – строитель. В их стихах ощутим жизненный опыт прошедших лет и, вместе с тем, сохранена свежесть взгляда на мир, позволяющая, например, Савенкову увидеть в сорванных цветах жертвенность и веру в бессмертие, а Борисову заметить за окном березу, которую ветер заставляет «тихо стонать», «и это голой березе к лицу»…
    Кроме того, поэзию Борисова и Савенкова сближает, на наш взгляд, еще и схожее отношение к миру и к месту стихов в этом мире. Сборник Савенкова открывается стихотворением без названия, очевидно, являющимся программным:
Ни в этот день,
ни в день другого века
Иной себе не требую судьбы,
И каждый нерв прилаживаю к декам
Насущных дел,
под небом голубым
Играю жизнь свою
во имя жизни,
Чужих восторгов и проклятий стих
Вплетаю в песню,
в крест в известном смысле,
Что, как ни пой,
не можешь не нести.

    На первый взгляд, это стихотворение о том, что высокое служение искусству есть нелегкий крест поэта, который он не может не нести сквозь суету насущных дел. Однако, как нам кажется, крест и поэзия в этом стихотворении существуют раздельно, и крест, «что, как ни пой не можешь не нести», является для автора, пожалуй, более значимой величиной, чем песня или стих. Человек проживает свою жизнь, несет свой крест, а поэзия лишь сопровождает его путь, но не совпадает с ним.
    Эта же нетождественность поэзии и судьбы отчетливо прослеживается, на наш взгляд, и в художественном мире Игоря Борисова.

Не избежать закона зорких чисел,
не потерять привычку: понимать.
И новый век не беспричинно весел,
и в этом веке нам умирать.

    Последняя строка выделяется не только внезапной очевидностью своего смысла, но и ритмическим сбоем, нарушающим естественное звучание стиха. Казалось бы, для поэта с опытом совсем несложно сделать эту строку более гладкой, сохранив ее смысл и акцентированное звучание. Однако, похоже, автор к этому не стремится. Возможно, именно потому, что строка эта существует для него в другой плоскости, отличной от плоскости поэтической; строка имеет вес в первую очередь в судьбе и лишь во вторую – в поэзии. Сама ее ритмическая неровность, корявость выпирающего «нам» несут смысл, сохранить который во всей ег о полноте оказывается более важным, чем вписаться в ритм стихотворения.
    Стихи Борисова при первом приближении удивляют видимой случайностью подбора образов и слов:

В век безверия и вывернутого вето
бродит по страницам шалопутное лето,
заводит разговоры разные-праздные,
украшает рифмами красивыми и косными,
ловит звуки, науськивает буквы,
выжимает цвета неба и клюквы.
Всякие подмигивания, смешки, подначки,
музыка резака, нерешенные этажей задачки...


* * *
В дни не затмения, но и не ясной погоды,
повсюду носятся звуки, вроде:
«Вчера мы были», «Он не пришел», «Я лгала»,
цепляясь за то, что торчит, но зеркала
сводят на нет все усилия, и в коридоре
валяются скомканные тореадоры...

    Что такое «вывернутое вето»? Как могут выглядеть «скомканные тореадоры»? Эти и подобные им вопросы по ходу чтения стихов Борисова возникают не раз. Казалось бы, перед нами пример определенной небрежности, непродуманности в построении образов. Но странно то, что эта неточность, приблизительность поэтических фраз не разрушает стихотворение, не препятствует его восприятию. Более того, после прочтения нескольких стихов Игоря Борисова сама эта видимая небрежность начинает ощущаться как органичная составная часть его художественного мира.
    При этом «случайные» образы Борисова весьма далеки от ироничной словесной игры. Скорее им присуще какое-то ощущение легкости, отсутствие тяжести, центричности слова. Они пребывают – вне фокуса, вне центра тяжести мира. Слово, стихотворение рассматриваются как бы немного со стороны, из точки, не совпадающей до конца с точкой звучания стиха. Из этого места становится видна известная ограниченность поэзии как способа бытия и ограниченность ее возможностей. А потому, быть может, вовсе и не обязательно отыскивать в муках одно-единственное слово из тысячи возможных, должное лечь именно в эту, ритмически выверенную строку?!

Короткий миг меж вечером и ночью
уже прошел, теперь она повсюду:
в окне, чернеющем, как глаз цыганки,
в твоих движениях, в моих словах.
Крик за окном. Так птицы не кричат.
Кричит так ночь, когда ее за глотку
хватает ветер. Но ветра нет.
Прижмись ко мне, пусть этот крик
в объятьях задохнется, пусть утонет
в губах твоих, которые своими
открыть сумею, пусть молчит,
как гимн тому, что отзвучит.
У ночи найдется чем занять подвижные предметы.
Ты улыбнулась, и закрылся лист,
перевернулся вслед за мною.
Прости меня, я завтра допишу.

    В стихах Игоря Борисова всегда ощутимо присутствие иной, непоэтической реальности, ради которой последняя в любой момент может быть оставлена, остановлена на полуслове. Чувствуется, что у автора есть свое место в мире, по отношению к которому поэтическая реальность при всей своей важности все же вторична. И, быть может, именно наличие этого места удерживает стихотворение, не дает ему распасться, скрепляет в единое целое.
    Наверное, именно здесь пролегает черта, отделяющая ощущение мира современным художником от мироощущения ушедшей эпохи, та самая смена времен, которая дала название сборнику Игоря Борисова. Пятнадцать лет назад в своей Нобелевской лекции Иосиф Бродский провозглашал эстетику матерью этики, считая, что эстетические понятия «хорошо» и «плохо» предваряют категории «добра» и «зла». Как это ни парадоксально, здесь Бродский выступает прямым наследником советской эпохи, для которой понятия духовного поиска и духовной жизни связывались в первую очередь с искусством. В то время поэт был больше, чем поэт – он был вождем, он был пророком, он был мерилом нравственности. В эстетическом пространстве проступала та духовная свобода, которой не могла дать ни официальная атеистическая идеология, ни выхолощенная классовая мораль. И Бродский, последний большой поэт ушедшего века, воспел эту свободу в своих статьях и в своем творчестве. Для Бродского искусство способно сказать истину о мире; и именно здесь, в пространстве стиха, в ритме фраз, в гамме созвучий, в плетении словесной ткани языка могут быть поставлены и разрешены последние вопросы человеческого бытия. Поэт – пророк языка, и оттого, насколько весомым будет вещаемое им слово, насколько точно будет уловлен им ритм фразы и ритм эпохи, возможно, будут зависеть судьбы мира.
    Сейчас, спустя полтора десятилетия после Нобелевской лекции Бродского, такое ощущение мира и поэзии уже едва ли возможно. Сузился ли масштаб поэтического дарования творцов? Или, быть может, высвободившись из идеологических пут, просто расширился мир, открыв путь религиозному и нравственному поиску? Жизнь человека не вмещается уже на кончике пера, занимая большее пространство. Поэзия говорит об извечных проблемах жизни, смерти, одиночества, любви. Но решаются эти проблемы в ином месте, за пределами языковой ткани. Есть ощущение, что и у Александра Савенкова, и у Игоря Борисова это место найдено. Оно неповторимо для каждого, равно необходимо и для гения, и для человека рядового. И органичность, естественность пребывания в нем, быть может, гораздо важнее меры отпущенного нам таланта. Потому что определяет не только поэзию, но и судьбу.



КОММЕНТАРИИ
Если Вы добавили коментарий, но он не отобразился, то нажмите F5 (обновить станицу).

Поля, отмеченные * звёздочкой, необходимо заполнить!
Ваше имя*
Страна
Город*
mailto:
HTTP://
Ваш комментарий*

Осталось символов

  При полном или частичном использовании материалов ссылка на Интеллектуально-художественный журнал "Дикое поле. Донецкий проект" обязательна.

Copyright © 2005 - 2006 Дикое поле
Development © 2005 Programilla.com
  Украина Донецк 83096 пр-кт Матросова 25/12
Редакция журнала «Дикое поле»
8(062)385-49-87

Главный редактор Кораблев А.А.
Administration, Moderation Дегтярчук С.В.
Only for Administration