Интеллектуально-художественный журнал 'Дикое поле. Донецкий проект' ДОНЕЦКИЙ ПРОЕКТ Не Украина и не Русь -
Боюсь, Донбасс, тебя - боюсь...

ИНТЕЛЛЕКТУАЛЬНО-ХУДОЖЕСТВЕННЫЙ ЖУРНАЛ "ДИКОЕ ПОЛЕ. ДОНЕЦКИЙ ПРОЕКТ"

Поле духовных поисков и находок. Стихи и проза. Критика и метакритика. Обзоры и погружения. Рефлексии и медитации. Хроника. Архив. Галерея. Интер-контакты. Поэтическая рулетка. Приколы. Письма. Комментарии. Дневник филолога.

Сегодня среда, 18 июля, 2018 год

Жизнь прожить - не поле перейти
Главная | Добавить в избранное | Сделать стартовой | Статистика журнала

ПОЛЕ
Выпуски журнала
Литературный каталог
Заметки современника
Референдум
Библиотека
Поле

ПОИСКИ
Быстрый поиск

Расширенный поиск
Структура
Авторы
Герои
География
Поиски

НАХОДКИ
Авторы проекта
Кто рядом
Афиша
РЕКЛАМА


Яндекс цитирования



   
«ДИКОЕ ПОЛЕ» № 3, 2003 - В ПОЛЕ ЗРЕНИЯ

Гречаниченко Людмила
Украина
МАКЕЕВКА

Поиски интонации

Антология современной русской поэзии Украины. Т.1. / Сост.: М.Красиков. – Харьков: Крок, 1998. – 276 с.
Дикое поле: Стихи русских поэтов Украины конца ХХ века / Сост.: А.Дмитриев, И.Евса, С.Минаков. – Харьков: Крок, 2000. – 332 с.
Юрьев День: Альманах поэзии / Сост.: Ю.Каплан, В.Гутковский, Т.Аинова. – Вып.1. – К.: ЮГ, 2000. – 144 с.
Юрьев День: Альманах поэзии / Ред.: Ю.Каплан. – Вып.2. – К.: ЮГ, 2001. – 144 с.
Юрьев День: Альманах поэзии / Ред.: Ю.Каплан. – Вып.3. – К.: ЮГ, 2002. – 156 с.
Соты / Ред.: Д.Бураго. – К.: Издательский Дом Дмитрия Бураго, 2001. – Т.4.












































































    «В наших интонациях содержится наше мировоззрение, все, что человек думает о жизни». Эта мысль принадлежит Марселю Прусту. Как писатель, то есть человек, для которого слово воплощало вселенную, а вселенная, в свою очередь, воплощалась в Слове, он вычленил, может быть, наиглавнейшее в искусстве. Поиски нового, талантливого в читательском подсознании всегда связаны со свежей, еще не звучавшей поэтической интонацией.
    Передо мной несколько сборников, изданных в 1998-2002 гг. в Киеве и Харькове (киевские «Юрьев день» и «Соты», харьковское «Дикое поле» и др.). Почти сотня творческих имен, обширная география – родные палестины и «холмы», как дальние, так и ближние...
    Первая тенденция, улавливаемая без особого труда, – ощущение кризисного состояния литературы, шире – культуры, которое этой же культурой и пытается быть преодолено. Ситуация отнюдь не новая в истории, ибо трудно найти литературную эпоху, не считавшую себя кризисной. Знаменитое чичибабинское «поэты вымерли, как туры, и больше нет литературы», ведь тоже об этом – о пестрой, смутной и противоречивой современности: и до законченных классических шедевров ей далеко, и нашим идеалам и вкусам что-то не вполне соответствует. Вспомним, что конец XIX – начало XX века называли сначала «упадническим», «кризисным», а потом - «серебряным веком» русской поэзии. И как в эстетике той литературной эпохи остро стоял вопрос о природе искусства, художественного творчества, истоках поэтического слова, так и на изломе конца XX века эстетическая рефлексия и анализ направлены на осознание иного, отличного от прежнего художественного миро-воззрения, в котором утрачивается целостность мировосприятия, происходят расслоения содержа-ния и формы и в результате становится возможным «воспроизводство ходовых языковых схем и формальных структур на каком угодно материале» (И.Винов). В такой ситуации попытка осмыслить по-новому природу искусства равнозначна попытке воскресить его в рамках новой поэтики:
            Любое слово,
            После первой буквы,
            Уже готово –
            Свеклой стать и брюквой,
            Абракадаброй
            Или просто матом,
            Прыщом, подагрой,
            Дулом автомата,
            Молчаньем, криком,
            Лаской дикобраза...
            Любой заика –
            Это – Мастер Джаза.

                                    (А.Грязов. Джаз)
    Еще одна заметная интонация – вполне традиционная для русской литературы – интонация философичной миросозерцательности. И в подобных «вечерних размышлениях о мимотекущей жизни» (А.Кораблев) жизнь эта оборачивается к человеку, к творческому Я своей неустроенной стороной, и остается у человека одно пристанище – его невеселый дом и последнее прибежище – собственная душа:
        В темное небо смотрю –
        как-то мне все непонятно.
        «Господи, – говорю. –
        Тошно без связи обратной!»
        В темное небо смотрю.
        Жажду простого ответа.
        – Господи, – говорю. –
        Ира звонит или Света.
        В темное небо смотрю.
        Голоса нету из мрака.
        – Господи! – говорю.
        Тихо подходит собака.

                        (Н.Хаткина)
    Читая это замечательное стихотворение Н.Хаткиной, полное бесконечного психологического напряжения, выраженного столь экономными художественными средствами, понимаешь, что поистине природа лирического начала – в ощущении и осознании человеческой души. Н.Хаткина не рассказывает – ни себе, ни Богу об этом рассказывать не имеет смысла. Об этом вообще словами невозможно рассказать никому, особенно «Ире или Свете» – такое можно только почувствовать, будучи втянутым в эмоциональное поле рефрена «в темное небо смотрю», как в черную дыру. И отклик на отчаянный зов: «Господи!» – не голос, не луч света, а собака, «тварь бессловесная божья», способная понять человека и без слов.
    Нужно заметить, что поэтический голос Н.Хаткиной не спутаешь ни с кем: проницательность, «всеведанность» художественного видения естественным образом соединены в стихах с иронией, что создает своеобразное ощущение ранимой беззащитности сильной женщины, сумевшей сказать о своей жизни:
        При подъеме на небо седьмое
        Лифт застрял на втором этаже.

                        (Н.Хаткина. Лифт)
    Николай Гумилев заметил в статье «Анатомия стихотворения», что человеческая личность способна на бесконечное дробление. И в поле зрения современной поэзии оказалось неисчислимое множество душевных переживаний, на которые расщепляются такие цельные и яркие движения, как любовь, ненависть, гнев и др. Возникшие новые ощущения неотчетливы, зыбки, но интересны прежде всего тем, что составляют душевный опыт современного человека. Желание их выразить, уловить, осознать порождает парадоксальное стремление осмыслить себя через не-себя, живое – через не-живое:
        Подъездная лампочка в сером пальто
        из драповой пыли – душа нараспашку –
        задумчиво тлеет, как будто в затяжку
        твоя сигарета.
        Не знает никто:
        какое блаженство, отдавшись покою,
        мерцать над окурками вниз головою,
        не знать перемен
        переменного тока,
        и верить, и быть в постоянной надежде,
        что жизнь – в темноте,
        и она – не жестока,
        и нет выключателя в этом подъезде...

                        (А.Кабанов)
    Европейская культура, как известно, соединила в себе двойственное восприятие времени: античное, когда время движется по бесконечному кругу и где все было и всегда будет; и библейское, летящее по прямой от сотворения мира к его концу. Владимиру Верлоке явно близко первое:
        Разгребая завтрашний мусор сегодняшний Дед Мороз
        Сообразно моменту и чину, comme il faut поддатый,
        Ибо он – генерал жратвы; решает насущный вопрос,
        Не пора ли, блин, двинуть войска в атаку.
        Но в конечном итоге обходится без него,
        Догорает пирог на кухне, в серванте звенит посуда;
        По телевизору «С легким паром!», и ждешь непонятно чего –
        Момента для выпить, звонка, но не скажи, что чуда.< /I>
                        (В.Верлока. Большая жратва)





































































    Размеренный ритм, обстоятельное перечисление привычных и обязательных деталей-примет праздника должны убедить читателя в неизменности не традиции – мирозданья, в том, что все предсказуемо и все повторимо (ведь не чуда ждем, в самом-то деле!). Но все-таки цепляет память брошенное вскользь – «и ждешь непонятно чего» – перемен ли, чуда ли?
    Образ мира, созданный В.Захаровой, прямо противоположен. Этот мир не сконструирован, а запечатлен («Фотография»). В этом мире не происходит смена времен года, они сменяются светопредставлением, а то, что жизнь продолжилась и после «конца», это случайность, не осознаваемая как «жизнь». С этим фактом еще предстоит свыкнуться, сжиться, и возможно ли что-либо подобное – неясно вообще. Ямбический ритм стихотворения вначале кажется легким, прозрачным и ясным, но последние три строки звучат выражением такого горького знания, с такой беспощадной окончательностью, что мгновенно обрывают ассоциативный ряд, не порождая нового – больше ничего, только пустота...
        На диком пляже в Судаке
        сидит блондинка на песке –
        играет ямкой на щеке,
        и всем нам ясно:
        ей два исполнилось едва,
        божественная нагота
        ее прекрасна.
        И камешек в ее руке,
        и попка – в золотом песке.
        Ясна погода.
        В приморском сонном городке
        цветет природа.
        На диком пляже горячо,
        и до Чернобыля еще
        почти три года.

                            (В.Захарова. Фотография).
    Поэзия отличается от других способов познания мира не предметом своего исследования, а языком, на котором она высказывается, – поэтической речью. Говоря о русской поэзии в Украине, невозможно не упомянуть об этом. Современной социокультурной ситуацией в Украине русский язык поставлен в новые условия, предполагающие и новые возможности развития нового поэтического языка XXI века. Двадцатый век в смысле развития эстетических возможностей поэтической речи остановился на распутье: с одной стороны – «чрезмерная монотонность приверженцев традиционных ритмов и точных рифм» (Ю.Каплан), с другой – словесные и ритмические выверты авангардистов, стремящихся напрочь забыть о том, что все слова уже были чьими-либо.
    Монотонность эта в предсказуемости, предопределенности, точнее, заданное известной формы сознания, предугаданное образности. Цепкий взгляд выхватит одну-две детали «грубой действи-тельности», способной развиться в яркую метафору, но все это в таком знакомом – «своем» – контексте, что откликнутся на него легко и приятно, увы! уже тоже знакомыми чувствами и ассоциациями. Вот в целом неплохие стихи Е.Чуприной «Sublimatio».
        Стихи росли. Несмелые пока,
        В одну иль две строки еще длиною,
        Когда весенним ливнем с потолка
        Прорвался унитаз над головою.
        Известка превратилась в облака,
        И где-то в глубине ее творожной
        Рождалось и стекало с потолка
        То, без чего цветенье невозможно.
        <…>
        И весь мой дом заполнила река,
        К соседям вниз извергнуться готова,
        И щедро проливалась с потолка
        Капризной красоты первооснова.

    Как тут не вспомнить: «когда б вы знали, из какого сора растут стихи, не ведая стыда». Е.Чуприна и «уточнила», из какого именно «сора» малогабаритной городской квартиры они растут. Эпатажный «унитаз» легко воспринимается «первоосновой» поэтической красоты, ведь проливается не просто жидкость, а «весенним ливнем», который логично становится «рекой». Все слова здесь – символовоссоздающие ключи. Стихи – «росли», они – «несмелые» (ассоциация с ахматовским «робким одуванчиком», потому и возникает дальше «цветение»). И философия унитаза как первоосновы красоты тоже в системе мировидения своих, посвященных. Непосвященные вряд ли будут творить под капающим потолком, а если и родится у них поэтический шедевр, то скорее близкий авангардистам, не боящимся даже ненормативной лексики. По-настоящему живыми блеснули лишь строки про известку – слова «в глубине ее творожной», которые так неожиданно встали рядом.
    «Улица корчится безъязыкая, ей нечем кричать и разговаривать» – это отнюдь не лозунг вчерашнего дня. Ситуация типичная, повторяемая: вновь назрела насущная потребность выявления новых знаковых и эстетических граней русского слова, ибо
Роза вырождается в шиповник:
        легче плодоносить,
        чем нести крест красоты

                            (М.Красиков. Миниатюры)
    Слово написанное не есть равнозначным слову звучащему. Какой же мощной должна быть энергетика пространства поэтической речи, чтобы подчинить себе и творца, и читателя, и слушателя! Чтобы нынешний «словесный сор» сделать стихами («когда б вы знали, из какого сора растут стихи...»), чтобы дать человеку ощущение свободы творчества как продолжения себя за всякий предел.
    «Ничего окончательного в мире еще не произошло, последнее слов мира и о мире еще не сказа-но, мир открыт и свободен, еще все впереди и всегда будет впереди». Общий, наверное, все-таки беглый взгляд на творчество русских поэтов Украины подтверждает процитированную мысль М.Бахтина.
        Спроси меня – и я отвечу:
        Зачем так зелена трава,
        Зачем рождаются слова
        И диалекты, и наречья,
        Зачем надеются на встречу,
        Зачем любовь ему и ей,
        Зачем болото и ручей,
        Спроси меня – и я отвечу,
        Зачем есть солнце, дождь и ветер...
        Не потому, что мне дано
        Все это знать, но все равно –
        Не я, то кто тебе ответит?

                            (А.Грязов)
    Наверное, простому смертному слишком самонадеянно браться за поиски ответов на эти вопросы. А таланту?



КОММЕНТАРИИ
Если Вы добавили коментарий, но он не отобразился, то нажмите F5 (обновить станицу).

Поля, отмеченные * звёздочкой, необходимо заполнить!
Ваше имя*
Страна
Город*
mailto:
HTTP://
Ваш комментарий*

Осталось символов

  При полном или частичном использовании материалов ссылка на Интеллектуально-художественный журнал "Дикое поле. Донецкий проект" обязательна.

Copyright © 2005 - 2006 Дикое поле
Development © 2005 Programilla.com
  Украина Донецк 83096 пр-кт Матросова 25/12
Редакция журнала «Дикое поле»
8(062)385-49-87

Главный редактор Кораблев А.А.
Administration, Moderation Дегтярчук С.В.
Only for Administration