Интеллектуально-художественный журнал 'Дикое поле. Донецкий проект' ДОНЕЦКИЙ ПРОЕКТ Не Украина и не Русь -
Боюсь, Донбасс, тебя - боюсь...

ИНТЕЛЛЕКТУАЛЬНО-ХУДОЖЕСТВЕННЫЙ ЖУРНАЛ "ДИКОЕ ПОЛЕ. ДОНЕЦКИЙ ПРОЕКТ"

Поле духовных поисков и находок. Стихи и проза. Критика и метакритика. Обзоры и погружения. Рефлексии и медитации. Хроника. Архив. Галерея. Интер-контакты. Поэтическая рулетка. Приколы. Письма. Комментарии. Дневник филолога.

Сегодня четверг, 19 апреля, 2018 год

Жизнь прожить - не поле перейти
Главная | Добавить в избранное | Сделать стартовой | Статистика журнала

ПОЛЕ
Выпуски журнала
Литературный каталог
Заметки современника
Референдум
Библиотека
Поле

ПОИСКИ
Быстрый поиск

Расширенный поиск
Структура
Авторы
Герои
География
Поиски

НАХОДКИ
Авторы проекта
Кто рядом
Афиша
РЕКЛАМА


Яндекс цитирования



   
«ДИКОЕ ПОЛЕ» № 3, 2003 - ЗВЕРИ

Дикобраз
Украина
ДОНЕЦК

«И вышел с ясной головой» (о книге А.Шишкина)

(На выход«Corpus Аnimae» А.Шишкина, Москва 2003. Иллюстрации А.Смирнова)


Есть робкая память о небе другом,
Где шорох травы в темноте пробуждений
Уже прорастает, сплетаясь в движенье,
Как руки сплетаются в страхе слепом;
Где корни уже ощущает спина,
Когда открывается стебель за стеблем,
Цветение крыльев мелькнувшею тенью,
И темень стены в построенье хребта
Засохшего дерева с мертвой корой –
Точильщиков, точек и каменной толщи,
В которую свет пробивается тоньше,
Чем комариной бесплотности рой;


А выше, спрессованы пласт за пластом,
В испарине дрожи, давящею массой
Цветные палитры воздушного кварца
Из ветра и солнца летящих листов,
И только затем как расколотый лед
Витраж осыпается – безопорный –
В мозаичный и уводящий на хоры
Прозрачно-холодного воздуха свод.




Ну вот и тихий полустанок,
Где речь звучит воздушно-странно.
Там рельсы в блике фонарей
Лежат, как мертвая форель
С молочным глазом голубым,
И смотрят в мир. А в мире дым.
Движение по грязной жиже.
В том мире прибывает ближний,
По расписанию. С устатку
Невосприимчива сетчатка,
Что видит, видела уже
Всю прелесть мира – в неглиже? –
Деревьев мертвую преграду,
Ползущего по шпалам гада,
Пустой перрон, туман и воду,
Толченную в густой грязи,
И человеческие годы
Под стук неведомой оси.

Из книги Александра Шишкина «Corpus Animae»


Нам смерть ясна еще в начале
Мы лишь не знаем что она
Нас нежно за руку взяла
И повела кружить по зале


    «Александр Шишкин, – читаем в аннотации, – является одним из «реликтов» нового течения мысли в литературе, для которого характерны кризис представления о справедливости окружающего мира в сочетании с колоссальной энергией творческого выживания».
После того, как неистовые менады, перебив собственных мужей, разорвали на части и тело Орфея, его поющую голову волны выбросили, как известно, на о. Лесбос, где она не переставала витийствовать до тех пор, пока сам Аполлон не потребовал от нее прекратить пророческие песни. Голова послушалась, хотя ее непосредственным начальником был не Аполлон, а завотделом поэзии Гермес, который покровительствовал по совместительству еще и предпринимателям и ворам в древнегреческом законе. Эта голова Орфея невольно приходит в голову, когда читаешь заготовленную про всякий случай шишкинскую ироническую автоэпитафию:

Сей человек жил в городе Москва
Стоит его на камне голова

    – Еще одна голова? Вот новость… – зевнет читатель. В самом деле, к концу тысячелетия, когда, казалось бы, все, что можно уже было, напечатано, раскручено, размещено на сайтах, когда возникла убедительная иллюзия завершенности поэтической Вавилонской башни, - откуда



Москва – посмотреть с высоты – озерцо,
а если губами тянуться, то блюдце,
и в нем отразилось мое лицо
кругами морщинок, когда улыбнуться.

ни возьмись на голову зазевавшегося читателя срывается с грохотом увесистый кирпич – именно такое впечатление производит восьмисотстраничный том сочинений А.Шишкина, в котором одни оглавления занимают типографский печатный лист.
    И если московский читатель был предуготовлен к этому сходу поэтической лавины, губерния – можно себе представить – застыла как бы в немой сцене после бессмертной фразы городничего: «К нам едет ревизор» (Шишкин, кстати, как выяснилось, служил как раз инспектором-ревизором по музеям еще в Министерстве Культуры РСФСР). Впрочем, что такое «губерния» в век интернета? Что такое Москва? Из сотни московских поэтов москвичей собственно не наберется и дюжины. В этом смысле Шишкин есть «дюжинный» и в то же время недюжинный поэт. Для Шишкина Москва не любвеобильное поэтическое общежитие, не отдельно взятая в кустодиевском духе русская красавица: «с решетки Александровского сада фату слетевшую невеста содрала, как снеговик, грудаста и бела…», с которой Шишкин по-купечески балуется чайком из метафорического блюдца, невольно пародируя «Последний катаклизм» Тютчева.
    Архитектура города Шишкина напоминает театральную декорацию, разглядываемую в бинокль, или макет, построенный на письменном столе, который можно изучить, только вооружившись лупой. Этот с высоты птичьего полета взгляд находит объяснение в названии цикла «Москва – по памяти», когда отделившаяся от «corpus’a» «anima» витает над любимым городом. Тут мы сталкиваемся с подчеркнуто городской лирикой, где нет сусальной позолоты, а есть «Новоперовокоровоорехогиреево», где «пути обратно к природе нет. Тут шах и мат»:

И город застыл на морозе,
как кирзовый мокрый сапог,
а лучшее здание в мире,
Василий Блаженный, – плевок.

    «Равнодушная природа» все же не окончательно изгнана из города Шишкина (сама живописная фамилия заставляет поэта, пусть и иронически, обращаться к ней), «жуки в ней ползают, упруги и крепки, как детские машинки с подзаводом». Отчуждение от естества приводит к тому, что читатель сталкивается если не с техногенными гибридами, то с натюрмортами. Женщина тоже создает только иллюзию возвращения в природу: «Везде, где женщина, есть дом, а где мужчина – только угол», не случайно один из ключевых циклов называется «Кармен-смерть». По книге Шишкина, кажется, можно наглядно проследить реэволюцию культуры («все это комплексы культуры между де факто и де юре»), превращающейся во вторую натуру, когда альтернативой потерянного рая выступают произведения искусства, подвергшиеся вторичной поэтической переработке («любите живопись, поэты», Заболоцкий). Картинные галереи в стихах образуют целые циклы, экфрасисы, среди которых есть и вторичная фотоматерия:



Здесь нимфы ю ные в полях
потеряны. Лишь комсомолки,
когда целуются, иголку
вдруг чувствуют в своей груди.

    Иные из читателей «ДП», возможно, уже догадались, что цикл этот, «Фотокантри», посвящен – ба! знакомые все лица! – А.Монастыренко (ему не посвящен только «Евгений Онегин»…), к которому – грех не воспользоваться случаем – мы и обратились с предложением прокомментировать какие-нибудь «экфрасисы в стихах» Шишкина, а также вопрос, который поэту задают даже детки: «папа, ты правда сидел в клетке?» Бурно возмутившись поначалу нашей беспардонностью, Монастыренко кончил однако тем, что подарил нам и свой собственный «экфрасис», и любопытную историю, связанную с ним.
    «Нашему с Шишкиным поколению, – поведал Монастыренко, – самым близким по духу оказался отнюдь не Дали, а Питер Брейгель, полотна которого своим настроением как бы предвосхищали абсурдизм эпохи застоя. От его псевдобуколических фламандских пейзажей веяло неизъяснимым паническим ужасом. Так, на одном из них – представим, что мы видим его впервые – крупная фигура важного пахаря в парадной красной рубахе, за ним в отдалении – мечтательный пастух со стадом овец, пасущихся на фоне безмятежного моря с помпезно проплывающими парусниками. В тенистом углу картины на фоне темной воды тучная фигура рыболова с удочкой. Эта подернутая летаргической дымкой композиция могла бы называться, скажем, «Труды и дни», что, конечно же, вряд ли бы так взволновало наших современников, если бы Брейгель не назвал свою картину «Падение Икара». Даже в современных репродукциях затруднительно отыскать эту торчащую из воды несчастную голую ногу, оправдывающую название, при застойном же уровне полиграфии ни Икара, ни каких-либо следов его падения обнаружить было вообще невозможно.

    Мораль: в этой дремотной жизни всегда, конечно, есть место подвигу, но место это скромное, если не сказать жалкое, хорошо, если оно вообще не оказывается за пределами картины. В картине нашей тогдашней жизни, однако, сюжет «Падение Икара» перекочевал неожиданно на передний план. То, что Шишкин отмотал от звонка до звонка немалый срок, – продолжил Монастыренко, – проступает, как кровь на бинтах, со всей очевидностью на страницах его книги, большая часть которой написана в зоне.
    В зоне снится свобода.На свободе – тюрьма.
    Не узнать тебе сроду, где страшнее судьба.

    В известном смысле мы тянули свои срока параллельно, причем деревню мою отделял от его зоны в Курской области всего один день велосипедной езды. По нашей переписке трудно было бы определить, кто из нас на воле, а кто в заключении. Шишкин, пожалуй, выглядел вольнее, он и читать умудрялся больше, и письма его были содержательнее, у него там был свой «зональный» клуб любителей поэзии и, главное, он написал стихов на несколько жизней. Так что я уже готов был ему позавидовать, если бы однажды обходными путями ко мне не попала не подвергшаяся перлюстрации малява, из которой явствовало, что жизнь в зоне далеко не малина. Если даже в другом смысле она была и малина, то без чая – Шишкин как раз просил забросить в зону посредством шара или дельтаплана мешок «индюхи». Прилагался и план зоны с обозначением автоматчиков на вышках, над головами которых я должен был пролететь бесшумно, как ночной бражник, и сбросить мешок на крышу, обозначенную крестиком.

    Малява сия моментально освежила в памяти фильм «Пролетая над гнездом кукушки», но, как ни изучал я ее вдоль и поперек, ни малейшего намека на прикол не обнаружил. Все было конкретно: пришла пора отвечать за базар о воздухоплавании. И я принял вызов. Забраковав дельтаплан, я сосредоточился на производстве водорода, на котором бы я и подорвался в конце концов прежде, чем меня бы расстреляли, если бы очередное шишкинское письмо не пришло аж с Урала, куда его в спешном порядке перебросил начальник, перехвативший какую-то очередную отчаянную маляву. «Падение Икара» мне мерещилось с тех пор даже в самых «невинных» стихах Шишкина:

Смертельно бабочки летят
на белой измороси крыльев
читается рисунок с тыльной
их стороны – там я распят.

    В качестве послесловия к рассказу Монастыренко стоит привести отрывок из «Прозы в стихах»: «Если б я мог <…>, я любил бы тех, с кем сейчас в ссоре; и, наверное, стал бы серьезно заниматься литературой; я построил бы воздушный шар для воздухоплавателя Монастыренко и приглашал бы летать на нем благородных девиц из открытого мной приюта».
    В «Терцинах сошествия» поэт касается темы зоны («как псов чужих, сны гладишь осторожно») без смакования, без надрыва, но и без брезгливости:

И в тишине, из мрака пришлы,
шныряют между коек мыши,
на мышеловку наплевав.
Кто виноват, что жизнь не вышла.

    Раскольниковское «я все могу – вот это страшно!» сменяется осознанием того, «что несвободен даже ветер, качая сети над песком».

И нет злодеев, нет героев,
все стало на свои места,
и то, что раньше было горем,
теперь всего лишь суета.

    Зона вольной жизни предлагает свои испытания. Для кого-то это серая хроническая нужда, для кого – напротив – шаткое болото благосостояния, для иного – египетский неблагодарный труд. Тем не менее вольные стихи Шишкина столь же философичны, как и «невольные», его герой не ищет иной участи, кроме как «в неволе смысла умереть, невольно раскрывая тему». Одна из таких вечных тем заявлена уже самим заведомо противоречивым названием книги: «Corpus Аnimae». «Тело души» - это и «прощальный взмах души», покидающей бренное тело, это и «животная пропасть души», на дне которой притаилась смерть лютая.
    Познание мира закончено
    непослечего ставить двоеточие.

    Понятно, что такой цитатный коллаж не претендует на передачу всего уникального опыта тело-душе-движений поэта, демонстративная безысходность философии которого вполне компенсируется просветленной самоироничностью самих названий стихотворных циклов: «Мрачные мысли», «Глубокие четверостишия» и т.д.

Законы вечности просты,
они, как тень в ногах, пусты.
Или, почти хрестоматийное:
Мы пьем из чаши бытия
и губы режем о края.

    «Мысли в японском духе» поэт умудряется сочетать с «легкостью в мыслях необыкновенною»:

На диване сидят два пустые диванные места
и глядят, как слетает листок.

    Город Шишкин, невольно отождествляемый читателем с необъятной Москвою, возводит свой собственный Кремль – «Ершалаим – моя столица». Это ничем не огороженная зона повышенной духовной активности, это «Corpus Аnimae».
    В самом деле: «Какая польза человеку, если он приобретет весь мир, а душе своей повредит?» (Мф. 16.26.)



    Почему «Дикобраз»? – Вот как об этом у Шопенгауэра:
    «Стадо дикобразов легло в один холодный зимний день тесною кучей, чтобы, согреваясь взаимной теплотою,не замерзнуть. Однако вскоре они почувствовали уколы игл друг друга, что заставило их лечь подальше друг от друга…
    Так потребность в обществе, проистекающая из пустоты и монотонности личной внутренней жизни, толкает людей друг к другу; но их многочисленные отталкивающие свойства и невыносимые недостатки заставляют их расходиться…
    У кого же много собственной, внутренней теплоты, тот пусть лучше держится вдали от общества, чтобы не обременять ни себя, ни других».



КОММЕНТАРИИ
Если Вы добавили коментарий, но он не отобразился, то нажмите F5 (обновить станицу).

Поля, отмеченные * звёздочкой, необходимо заполнить!
Ваше имя*
Страна
Город*
mailto:
HTTP://
Ваш комментарий*

Осталось символов

  При полном или частичном использовании материалов ссылка на Интеллектуально-художественный журнал "Дикое поле. Донецкий проект" обязательна.

Copyright © 2005 - 2006 Дикое поле
Development © 2005 Programilla.com
  Украина Донецк 83096 пр-кт Матросова 25/12
Редакция журнала «Дикое поле»
8(062)385-49-87

Главный редактор Кораблев А.А.
Administration, Moderation Дегтярчук С.В.
Only for Administration