Интеллектуально-художественный журнал 'Дикое поле. Донецкий проект' ДОНЕЦКИЙ ПРОЕКТ Не Украина и не Русь -
Боюсь, Донбасс, тебя - боюсь...

ИНТЕЛЛЕКТУАЛЬНО-ХУДОЖЕСТВЕННЫЙ ЖУРНАЛ "ДИКОЕ ПОЛЕ. ДОНЕЦКИЙ ПРОЕКТ"

Поле духовных поисков и находок. Стихи и проза. Критика и метакритика. Обзоры и погружения. Рефлексии и медитации. Хроника. Архив. Галерея. Интер-контакты. Поэтическая рулетка. Приколы. Письма. Комментарии. Дневник филолога.

Сегодня понедельник, 18 июня, 2018 год

Жизнь прожить - не поле перейти
Главная | Добавить в избранное | Сделать стартовой | Статистика журнала

ПОЛЕ
Выпуски журнала
Литературный каталог
Заметки современника
Референдум
Библиотека
Поле

ПОИСКИ
Быстрый поиск

Расширенный поиск
Структура
Авторы
Герои
География
Поиски

НАХОДКИ
Авторы проекта
Кто рядом
Афиша
РЕКЛАМА


Яндекс цитирования



   
«ДИКОЕ ПОЛЕ» № 3, 2003 - СЛЕДЫ НА ВОДЕ

Мягков Борис
Россия
МОСКВА

Пастырь «Пастыря»

или
О том, как родной дядя писателя Михаила Булгакова был строгим наставником юного тифлисского семинариста Сосо Джугашвили и как это отразилось в российской истории и советской драматургии


Самопроизвольное развитие картины  М.Абегяна «Сосо в Тифлисе. 1905 г.» вширь и вглубь     Самопроизвольное развитие картины М.Абегяна «Сосо в Тифлисе. 1905 г.» вширь и вглубь


    Не слишком томя нетерпеливого читателя, привлеченного пространным заголовком этой статьи, скажем сразу, что первый «пастырь» – это дядя выдающегося отечественного писателя и драматурга Михаила Афанасьевича Булгакова (1891–1940) Николай Иванович. А закавыченный «Пастырь» – это одно из названий последней пьесы драматурга «Батум» о молодых революционных годах будущего вождя (пастыря) страны СССР И. В. Сталина, обучавшегося в середине 1890-х годов в Тифлисской Духовной семинарии. Как складывалась ситуация в этом почти историческом треугольнике – Булгаков-старший – Иосиф Сталин – Булгаков-младший, треугольнике – и драматическом и роковом. Но обо всем по порядку.
    Уже достаточно многое известно в биографии М. А. Булгакова: о его происхождении из семьи потомственных орловских, карачевских, а потом и киевских священнослужителей и церковных наставников-иерархов. Сам Михаил выбрал другую дорогу: стал врачом, затем писателем. Но его родня и, особенно, по линии отца Афанасия Ивановича, братья и дядьки будущего автора «Батума» были в той или иной степени связаны с Русской православной церковью. Сам А. И. Булгаков, окончив Духовную семинарию в Орле и Духовную академию в Киеве, стал примером в выборе профессии и помощником в учебных делах остальным младшим братьям: Михаилу, преподававшему в семинарии г. Холм (Польша), Петру, бывшему священником Русской миссии в Токио, Ферапонту, обучавшемуся в Орловской Духовной семинарии, Сергею, получившему и церковное и музыкальное образование, служившему регентом в киевской гимназии, когда там учился его юный племянник – «приготовишка» Миша Булгаков.
О судьбе одного из средних братьев отца писателя, Николая Ивановича Булгакова (1867-1910), стало известно совсем недавно. Родившись, как и большинство детей в семье Ивана Авраамьевича и Олимпиады Ферапонтовны Булгаковых, в селе Подоляны Орловского (тогда) уезда Киевской губернии, он пошел по стопам отца и старшего брата Афанасия: закончил Орловскую Духовную семинарию и приблизительно двадцатилетним поступил в Киевскую Духовную академию, где уже преподавал А. И. Булгаков.
    Однокурсник Николая Николаевича, будущий профессор и инспектор КДА Владимир Петрович Рыбинский (1867-1944), оставил интересные воспоминания об этой учебе (сб. «К истории Киевской Духовной академии. Курс 1887-1891 годов»), где о Н. И. Булгакове красочно рассказано в стиле почти бурсацких историй (предоставлено Д. В. Шленским):

    «Николай Иванович Булгаков принадлежал к своеобразному типу людей, которые не раз встречались мне в моей жизни: как будто и умный человек, все годы учебы шедший в числе первых, но в то же время без какой-то клепки в голове, наивный до глупости. Н. И. Булгакова похвалами, явно дутыми, легко было привести в такое расположение, что он становился щедрым. И вот, когда, бывало, захочется выпить и закусить, мы сейчас же начинаем атаку на Колю Булгакова. Серьезным голосом Коля Булгаков вызывается из комнаты и начинается обрабатывание его. Самым слабым [его] пунктом было сознание своей красоты, хотя ничего даже напоминающего о красоте в нем не было. И вот, сочиняется история о том, что какая-то сказала какому-то что Н.Б. ей нравится, что у него выразительные глаза и прочее. Тот сначала слушает недоверчиво, но постепенно заинтересовывается, попутно вставляет замечания, что, действительно, у него глаза неотразимые, а кончается все тем, что гардеробщик Феоктист посылается за полбутылкой водки и за колбасой, и мы выпиваем за успех Коли, конечно, на его счет. В другой раз начинаем, бывало, расхваливать мнимый литературный талант Коли Булгакова и убеждать его, что ему ничего не стоит написать статью и получить большой гонорар. Он, начав со скептицизма, постепенно сдается на похвалы, начинает ощущать в кармане шелест бумажек и в конце концов опять раскошеливается на водку и колбасу. Если эти приемы, от неоднократного применения, переставали действовать, пускался в ход иной: мы начинали укорять своего друга в скупости, в том, что он «жидомор», и тот опять, после опровержений словесных, в качестве главного аргумента ставил выпивку. Особенно этим мы не разорили нашего общего приятеля, у которого деньжонки таки всегда водились, так как его отец был городским священником; зато сколько шуток, сколько смеху, сколько иногда душевных разговоров получалось в результате указанных махинаций... <...>. По окончании курса Н. И. Булгаков был назначен помощником инспектора в Тифлисскую семинарию, и ему пришлось быть помощником нашего товарища Иоанникия. Последний передавал мне, что Н. И. доставил ему немало хлопот своей непрактичностью: «Приведет, бывало, какого-нибудь грузина ко мне и скажет: «Вот, я привел вам этого ишака, делайте, что хотите». У того глаза горят, и того и гляди, выйдет история...». Из Тифлиса Булгаков перешел на должность миссионера. Миссионером он оказался неважным и, во всяком случае, для столицы неподходящим, так что ему вскоре пришлось уехать в Новочеркасск, где он и закончил дни свои. Я встречался с Булгаковым по окончании курса два раза, и оба раза убеждался, как человек может сильно измениться. На студенческой скамье это был благодушный веселый человек, а позже это оказался скучный, практичный и сухой человек».

    Из воспоминаний В. П. Рыбинского видно, что Н. И. Булгаков занимал в Тифлисской Духовной семинарии должность помощника инспектора (по другим данным – преподавателя) и весьма требовательно и жестко относился к ее воспитанникам. При этом мемуарист ссылается на свидетельства другого своего однокурсника – Иоанникия (в миру – Ивана Александровича Ефремова), который работал в Тифлисе вместе с Н. И. Булгаковым на должности инспектора семинарии и позже стал даже ректором Киевской Духовной академии. Фраза же В. П. Рыбинского, что Николай Иванович из веселого и добродушного студента превратился в личность скучную и сухую заставляет предположить, что в Закавказье с ним случился некий духовный перелом. И история событий середины 1890-х гг., произошедших в Тифлисской семинарии, подтверждают возможность этого. В документах того времени («Духовный вестник Грузинского Экзархата» и др.) есть сведения о Н. И. Булгакове и даже его речь о враждебности баптизма государству.
    Анализируя в этой речи («Баптизм как секта, опасная для государства» // «Духовный вестник Грузинского Экзархата». – Тифлис, 1894. – № 23-24. – С. 10-24) тему «деструктивной направленности лукавства, неискренности и нечестности», характеризуя предводителей европейского баптизма, в частности Томаса Мюнцера и Иоанна Лейденского, автор обращает внимание читателей на абсурдные выводы, сделанные ими из толкований Библии: «... Как толковалась эта Библия?.. Возмутительным образом: в этой святой книге баптисты стремились найти почву для своих самых диких и аморальных поступков. Томас Мюнцер изображается как «бесшабашный религиозный фанатик, склонный к вранью, обману и лукавству для достижения цели». Цель же, как считает Н. И. Булгаков, у них одна – & laquo;разрушить основы государственные, семейные и моральные в широчайшем смысле этого слова». А уже п отом – построить новое общество, которое бы основывалось на преодолении оппозиции «бедность – богатство», на общности имущества между последователями идеологии баптизма. То есть и в деструктивной, и в положительной частях программа баптизма целиком подводится автором под революционно-социалистические направления: баптизм «... из религиозной секты сделался гражданской», а сами баптисты получили «клеймо подстрекателей и революционеров <...>; политические устремления баптизма – это устремления, на которые в последнее время так мало обращалось внимания и светской и духовной властью», – подчеркивает Н. И. Булгаков.
    В рассмотренных киевскими историками Н. Мозговой, В. Дорошкевичем и Г. Волынкой документах и изданиях, затрагивающих время работы Н.И. Булгакова в Тифлисской Духовной семинарии, есть информация о волнениях учеников-семинаристов 1-4 декабря 1893 г., их забастовке и заявлении Экзарху Грузии с жалобой на преподавателей. Студенты-семинаристы требовали:

    «... вследствие невозможности исправить по характеру учителя Булгакова (!) и двух надзирателей, Покровского и Иванова, удалить их. Они для нас злые ангелы, Мефистофели, возмущающие нашу совесть и душу постоянными площадными руготнями (так в подлиннике; то есть ругательствами. – Б. М.) и неосновательными инквизиторскими исследованиями <…>; ввиду такого антихристианского и антипедагогического отношения, в которое в настоящее время мы все, учащиеся семинарии, от нашего ректора инспекции, вкупе с преподавателем г. Н. И. Булгаковым <...> уволить непременно вышеупомянутых надзирателей и учителя Булгакова...».

    Одной из причин забастовки студентов-бунтарей, настроенных, по-видимому, так сказать, «пробаптистски», было следующее событие. Накануне бунта, 30 ноября 1893 г. семинария праздновала свой храмовый праздник – день памяти Святого Апостола Андрея Первозванного, и состоялся торжественный акт-церемония, где присутствовали все руководители, преподаватели и семинаристы и на которой с большой и позже опубликованной (см. ранее) речью «Баптизм как секта, опасная для государства» выступил Николай Иванович Булгаков. (Он и раньше выступал с аналогичными речами в Тифлисе, например, с опубликованной – «Сравнение чуд Иисуса Христа и его Апостолов с чудами Старозаветными» – беседа с «молоканами-субботниками»). Эта речь о баптизме стала настоящим событием на празднике, но, увы, есть основания утверждать, что она могла служить непосредственным поводом для начала волнений семинаристов 1 декабря 1893 г. И не только потому, что ее произнес такой требовательный и «несимпатичный» для некоторых учеников семинарии преподаватель, но и в неготовности слушателей воспринять сугубо теоретическую речь с определенной, однозначной на нее реакцией.
    Так чем же мог взбунтовать юных семинаристов Н. И. Булгаков, требование устранения которого трижды повторяются в «Заявлении учеников Тифлисской Духовной семинарии Экзарху Грузии, 1 декабря 1893 г.» (Кецховели Л. Сборник документов и материалов. – Тбилиси, 1969. – С.174-175, цит. по журн. «Людина i політика», Киев, 2001, № 2, с.133, пер. Д. В. Шленского)? Как выпускник КДА, направленный Св. Синодом в Тифлис, он должен был нести туда православный дух, государственность, дисциплину и порядок. За это он, наверное, и был «несимпатичным». Обязанность обязывает. То, что было в Киеве допустимым (хотя и здесь национальный вопрос постоянно возникал), в Тифлисе требовало однозначности, как организационной, так и идейной: духовность, способность выпускника и практикующего преподавателя-наставника действовать однозначно – это профессионально закладывается учебным заведением и его духом, а олицетворяющие духовный закал Николая Булгакова были такие известные в то время преподаватели богословских и философских дисциплин, как Д. И. Богдашевский, П. И. Линицкий, братья М. И. и Я. И. Олесницкие, Н. И. Петров, С. Т. Голубев, Ф. И. Титов. Не только их публичные лекции в студенческих аудиториях КДА, но вся их жизнь служила примером самоотверженного служения духу православия. При этом следует отметить, что большое влияние на формирование мировоззрения Н. И. Булгакова, как апологета православия в Тифлисской семинарии, оказал его брат Афанасий Иванович Булгаков, преподаватель КДА. Сферу научных интересов будущего отца писателя составляли именно проблемы истории и анализа протестантизма. В 1887 г. за свою работу «Очерки истории методизма» он получил степень магистра богословия, а в 1889 г. перешел работать с кафедры древней гражданской истории на кафедру истории западных конфессий. Если просмотреть список научных работ А. И. Булгакова, которые на протяжении двадцати лет его беспрерывной работы в КДА периодически печатались в журнале «Труды КДА», то он составляет почти 60 работ, 40 из которых посвящены истории и анализу протестантизма. Среди этих работ, кстати, есть и такие, как «Баптизм» и «О молоканстве», написанные в 1890-1891 гг., то есть в те годы, когда Н. И. Булгаков был студентом последнего курса КДА и мог уже целиком серьезно интересоваться теми же проблемами, которые волновали его старшего брата. Реакцией Св. Синода на забастовки студентов-семинаристов ТДС было исключение из числа учеников 87 ее воспитанников и закрытие самой семинарии («на профилактику») до 1 сентября 1894 г. С этого времени там стал учиться выпускник Горийского Духовного училища, сын сапожника Иосиф (Coco) Джугашвили, известный в современной истории под именем Сталина (1879-1953). Здесь следует упомянуть о небезынтересной гипотезе, впервые выдвинутой киевлянином Д. В. Шленским, суть которой состоит в том, что Н. И. Булгаков, с его требовательностью и принципиальностью, мог быть преподавателем и наставником молодого Сталина в начале его обучения и что его племянник Михаил Булгаков уже в конце 1930-х годов, создавая пьесу «Батум» о юности вождя, где в 1-й картине главного героя исключают из семинарии, мог знать и использовать в творческой работе статьи и письма своего дяди.

    Действительно, время ухода Н. И. Булгакова из семинарии точно не определено: есть предположение, что он работал в ТДС после 1 декабря 1893 г. еще некоторое время и после возобновления занятий почти через год. Из «Краткой биографии И. В. Сталина» (2-е издание. М., 1947) известно, что традиционная дата рождения; укоренившаяся в мифологизированном сталинском жизнеописании и в сознании людей, называется 9/21 декабря 1879 г. (историк и филолог Б. В. Соколов в «Булгаковской энциклопедии», стр.442, основываясь на недавно обнаруженных метрических записях, приводит более раннюю дату рождения – 6/18 декабря 1878 г.). Далее в упомянутой «Краткой биографии» можно прочесть: «осенью 1888 года Сталин поступил в Горийское духовное училище. (Здесь же, в скобках, отметим сведения Е. А. Яблокова с отсылкой на книгу историка Д. Ранкур-Лаферриера «Психика Сталина»:

    «Когда Иосифу Джугашвили было одиннадцать лет, его отец, сапожник Виссарион, погиб в пьяной драке – кто-то ударил его ножом. К тому времени сам Coco проводил много времени в компании молодых хулиганов Гори и развивал свои способности уличного драчуна».

    На чьей стороне был Н. И. Булгаков позднее, теперь понятно. В той же книге приводится характерная «медицинская» справка о Сталине:

    «В результате болезни или несчастного случая в детстве левая рука стала не правильно развиваться, оставшись заметно короче правой, и хронически не сгибалась в локте. А второй и третий пал ьцы на левой ноге были сращены вместе («чертово копыто». – Б. М.).

    В 1894 году Сталин окончил училище и поступил в том же году в Тифлисскую православную духовную семинарию. <...> Тифлисская православная семинария являлась тогда рассадником всякого рода освободительных (!) идей для молодежи, как народническо-националистических, так и марксистско-интернационалистических; она была полна различными тайными кружками. Господствовавший в семинарии иезуитский режим вызывал у Сталина бурный протест, питал и усиливал в нем революционные настроения. Пятнадцатилетний Сталин становится революционером. «В революционное движение, – говорит Сталин, – я вступил с 15-летнего возраста, когда я связался с подпольными группами русских марксистов, проживающих тогда в Закавказье. Эти группы имели для меня большое влияние и привили мне вкус к подпольной марксистской литературе». (Эти строки из беседы вождя с немецким писателем Э. Людвигом были опубликованы в 1938 г., то есть тогда, когда Булгаков собирал материалы для пьесы «Батум». – Б. М.) <...> В семинарии, где была налажена строгая слежка за «подозрительными», начинают догадываться о нелегальной революционной работе Сталина. 29 мая 1899 года его исключают из гимназии за пропаганду марксизма.
    Если не обращать внимания на мифологизирующую идеологическую риторику времен «культа личности» в приведенных цитатах, становится ясно, что такие взгляды будущего вождя не могли бы возникнуть без того социально-политического контекста и общественно-психологической ситуации, возникшей в Грузии во второй половине XIX века. При ее присоединении к Российской империи в 1801 г. в ней была установлена такая же система управления, как и в других губерниях страны. В управлении начали властвовать силовые воинские методы, делопроизводство и официальное общение вводилось исключительно на русском языке. Любые серьезные проявления национальной самобытности преследовались. Все это не могло не привести к закономерному обострению национального вопроса и выплеску национального самосознания коренного населения. Как и в других европейских странах, национальные процессы сопровождались идеологической конфронтацией с официальной государственной религией в форме заимствования и распространения западноевропейских идеи духоборства, молоканства, баптизма. Понятно, что благодатнейшую почву для их распространения составляли именно «молодые еретики», православие которых было еще не закаленным, а уровень богословской образованности уже разрешал понять близость протестантской идеологии национальным интересам. И вдобавок еще: протестантская идеология воспринималась «молодыми еретиками» как противовес к великодержавному шовинизму (отстаивание национальных идей) и жесткой регламентации семинарской жизни (эта идеология отвечала личным интересам молодых семинаристов). Она распространялась скрытно: для многих ее адептов была характерна несомненная преданность православию и, вместе с тем, – критическое к нему отношение, дух многих был уже инфицирован атеистически-воинствующими социал-демократическими, «марксистскими» идеями, которые возбуждали не только к противостоянию ортодоксально-государственной позиции (к которой принадлежал Н. И. Булгаков), но и к активному наступлению «молодых еретиков», к числу которых и относился вначале молодой Сталин.
    Такое противостояние не прошло бесследно для обоих: Николай Булгаков был вынужден из преподавателей переквалифицироваться в миссионеры, а через насколько лет Иосиф Джугашвили был исключен из семинарии и стал профессиональным революционером Сталиным. С последним, будущим героем «Батума», все ясно, а вот трагическая душевная драма, пережитая Н. И. Булгаковым в Тифлисе, нашла свое отображение в его недавно обнаруженном письме в Киев Николаю Ивановичу (своему двойному тезке) Петрову – ординарному профессору КДА, преподавателю эстетики, теории словесности и истории западной литературы, который на протяжении нескольких десятилетий заведовал музеем церковно-археологических древностей при Духовной академии. Но, прежде всего, Петров был близким человеком для семьи Булгаковых – сначала учителем Афанасия Ивановича, а позже – старшим другом и коллегой. С рождением первого ребенка в их семье – сына Михаила, будущего писателя – Н.И.Петров стал для него крестным отцом. Именно такому близкому человеку 16 апреля 1894 г. адресует письмо младший брат Афанасия Ивановича. В нем Н. И. Булгаков пишет (журн. «Людина i політика», Киев, 2001, № 2, с. 134-135, пер. Д. В. Шленского):

    «Я таки часто вспоминаю Вас, Николай Иванович, здесь в Тифлисе, в особенности после событий 1-4 декабря, которые привели к закрытию нашей злополучной семинарии. Невольно вспоминается Ваша простота, открытость и искренность, – если постоянно видишь вокруг себя лицемерно-восточную ласковость, за которой скрывается между тем огонь ненависти к тебе и злейшая злость. Ведь негодяи-семинаристы, которые оказались со временем зачинщиками, перед бунтом были в особенности угодливыми и любезно вежливыми перед семинарским начальством: никак нельзя было предугадать, что в душах этих людей кроется стремление сбросить с себя ярмо семинарской дисциплины; никак нельзя было предусмотреть, что эти господа напьются, чтобы быть наглее во время волнений, и смелее, чтобы объясниться с Экзархом Грузии и епископом Александром. Так вот какие эти восточные люди! А как феноменально они могут врать и упрямо замалчивать свою вину? Человек, который не знаком с этим народом, может даже не поверить некоторым фактам, которые характеризуют грузино-имеритин с этой стороны. Н. Булгаков».

    Душевное отчаяние, обида на оскорбления и трагическое разочарование в людях, которых Н. И. Булгаков всеми средствами стремился наставить на путь истинный, звучит в этом письме. Но в нем отразились лишь эмоции, которые, наверное, привели к обостренным оценкам, определенным преувеличениям и необоснованным обобщениям. Наибольшее негодование автора вызывает не столько стремление учеников сбросить ярмо семинарской дисциплины, сколько их неискренность. Так Н. И. Булгаков хорошо понимает, как тяжело молодому человеку жить с этим ярмом; он и сам это пережил. Но неискренность... Она не знает оправданий с точки зрения воспитанника КДА и преподавателя ТДС, который ищет духовной поддержки у своего учителя Н. И. Петрова – человека открытого и искреннего. Вранье, обман, лукавство означает для Н. И. Булгакова отсутствие чести, которое несовместимо с настоящей духовностью – то ли религиозной, то ли гражданской. Понятно теперь, почему, побывав в трудных обстоятельствах и закалившись в них, Н. И. Булгаков решает стать миссионером, хотя в условиях Санкт-Петербурга, по мнению В. П. Рыбинского, «неважным» и «неподходящим». Возможно, он и в самом деле не обнаружил своих миссионерских способностей в столице, поскольку там не было большой необходимости кого-то убеждать, агитировать, предрасполагать ли в православную веру.
    Каким Н. И. Булгаков был миссионером в Новочеркасске на юге России, где и окончил свои дни, нам неизвестно, как неизвестно пока, были ли у него семья, жена, дети. Изменились ли его взгляды на методы преподавания в Тифлисской Духовной семинарии также неизвестно. Но не исключено мнение, вполне вписывающееся в вышеизложенную гипотезу Д. В. Шленского: автором книги «Из воспоминаний русского учителя Православной грузинской духовной семинарии», изданной в Москве в 1908 г., мог быть вполне и сам Н. И. Булгаков. И эта книга, таким образом, вышла за два года до кончины автора. А его племя нник М. Булгаков, во время работы над пьесой «Батум», внес название книги в свою записную книжку, обосно ванно полагая, что это любопытное издание поможет усилить сцену исключения Сталина из семинарии, поскольку там дана уничтожающая критика «ректоров-монахов». Например (с.4,6), там есть и такие признания:

    «Не воспитание, не любовь, а развращение, ненависть и громадное горе внесли они (ректоры-монахи) с собою в стены Грузинской семинарии, а через это и во всю Грузию. <...> Без вины исключенные, и равно и все ученики грузины, под незаконным и жестоким гнетом неправды несправедливого начальства, уезжая в родные села, разносили с собою слезы, горечь и недовольство по всему Кавказу и Закавказью».

    Эти и аналогичные строки были перед глазами Михаила Булгакова, как и, возможно, статьи и письма его дяди Николая Ивановича, когда в наброске к ранней редакции «Батума» (в «Материалах для речи ректора» пьесы «Пастырь») ее автор написал:

    «В то время как святая Русь тесным кольцом объемлет подножие монаршего престола царя помазанника и труженика, устремляющего ко благу обширную державу нашу, находятся среди честных граждан наших преступники, сеющие злые семена в отечестве нашем и до известной степени упрочившие посев сей. Лжеучители и развратители, кующие семена лженаучного материалистического движения, семена гибельной анархии, стремящейся разрушить все исконные основы человеческой жизни. Как самые мелкие струи злого духа, проникли они в некоторые поры нашей народной души... Как черви и тля, пытались они подточить основные корни жизни нашей – православие, самодержавие и народность... Но некоторые потерявшие головы, в особенности в среде чистой молодежи нашей, заразились от сих преступников и стали бредить и жить жалкими остатками рухнувших нигилистических... социал-демократических учений...»,

    на что герой пьесы ответил: «Аминь». Такое мог вполне говорить преподаватель ТДС Н. И. Булгаков «молодым еретикам», семинаристам в середине 1890-х гг. Это понял и «повторил» его племянник в пьесе, написанной спустя почти 30 лет после смерти своего дяди Николая Ивановича…

Сталин



КОММЕНТАРИИ
Если Вы добавили коментарий, но он не отобразился, то нажмите F5 (обновить станицу).

2004-10-24 14:28:41
FreeBie Stuffer
-
Забавный фотомонтаж!

2004-03-31 12:25:56
Пасечник
Сопот
идиоты

Поля, отмеченные * звёздочкой, необходимо заполнить!
Ваше имя*
Страна
Город*
mailto:
HTTP://
Ваш комментарий*

Осталось символов

  При полном или частичном использовании материалов ссылка на Интеллектуально-художественный журнал "Дикое поле. Донецкий проект" обязательна.

Copyright © 2005 - 2006 Дикое поле
Development © 2005 Programilla.com
  Украина Донецк 83096 пр-кт Матросова 25/12
Редакция журнала «Дикое поле»
8(062)385-49-87

Главный редактор Кораблев А.А.
Administration, Moderation Дегтярчук С.В.
Only for Administration